Из Книги  ДОМ  И  ЕГО  ОБИТАТЕЛИ                 

               Т Ю П А

 

Улица после дождя постепенно обретала яркость. Будто переводная картинка, с которой снимали верхний мутный слой, проявлялись куски неба, зелени, красноватых крыш. Неровности асфальта были тщательно заглажены лужами. И когда, наконец, мокрое мигающее зрелище полдневного июля заполонило собою всё без остатка, дорога и тротуар оказались превращёнными в гигантское разбитое зеркало.
—  Девочка!— шёпотом позвала лоза дикого винограда.
Старый соседский балкон с деревянным полом и узорчатой, в виде фонтанов, металлической решёткой напоминал сказочную каравеллу. Ветер ерошил листву, и она шумела, как волны, и обдавала брызгами.
Солнце быстро обсыхало, точно ныряльщик, вывалявшийся в золотом песке. Чуть подёргивались листики на перекрученной меж решёток лозе. Влага придавала им некий объём, прогибая их по позвонкам. В их зелёные челночки усаживались тяжёлые пчёлы.
—  Я хочу пить,— сказала сама себе девочка,— и стала слизывать капли с
ржавой решётки.
Фонтанчики превращались в щедрые фонтаны. Они не только поили девочку, но и подставляли ей свои струи, чтобы она плескалась. Солнце с интересом наклоняло свою песочную голову. Девочка отталкивала его ладошками, но оно уже опускалось в сердцевину фонтанов. Под его тяжестью оседали струи. Фонтаны замирали. Сухо звенели пчёлы, будто воздух пошёл зудящими трещинками.
В комнате громко стучали настенные часы. Маятник скакал, как метла в руках проспавшегося дворника. Лихо сметались соринки-секунды, должно быть, расчищая дорогу какому-то важному гостю.
—  Посмотри,   что   делает   ребёнок,—   приподнявшись   на   подушках,
попросила больная.
На потолке заколыхалось озерцо света от надпитого и поставленного на табурет стакана с водой.
—  Тюпа, что же ты делаешь!
— Что она делает?— заволновалась больная.— Я ведь говорила,  что
ребёнка нельзя оставлять одного на балконе.
Тюпа обсасывала влажную закорючку на решётке.
— Иди сюда, — со смехом отвёл её от решётки седой бодрого вида
человек.— Милочка, не волнуйся, — сказал он в комнату, — всё в порядке.
Тюпа ещё находилась в щедром мире фонтанов. Выцветшая синь обоев с золотистыми закорючками уплывала в небо сквозь узкий темноватый проём дверей, отделявших балкон и комнаты.
В этом небе посверкивали колючие золотые фонтанчики. Они осыпались, и оказывалось, что они только и состояли из этой лёгкой позолоты, из множества песчинок, которые, как маленькие сияющие акробатики, держались, сколько могли, друг на друге, а потом разлетались в весёлом сальто.
Посреди неба в виде белого торжественного облака клубилась пуховыми подушками кровать. Она несла в себе больную, которая тоже была похожа на облако, только поменьше. Такое тонкое бледное облачко, где можно было разгадать седые волосы и очертания тела.
Тюпа, затаив дыхание, следила за этой величественной картиной полёта.
—  Что ты?...— тревожась, спросила больная.
Тюпа не отвечала, потому что с облаком невозможно было говорить на простом, единственно известном Тюпе, языке. Она что-то промычала, и звуковое сочетание, лишённое конкретного смысла, напомнило Тюпе музыку. Она вдруг почувствовала, что может общаться с облаком на языке музыки.
Почему-то взмахнув руками, Тюпа завела какую-то длинную песню, по монотонности напоминающую колыбельные, которые ей пели ещё недавно. Тюпа раскачивалась в такт своей музыке и медленно начинала кружится. Она совсем уже забыла об облаке и уходила в свою песню, вытанцовывая . звуковые узоры. Между кружениями она видела, как больная высыпала себе на ладонь такого же облачного вида таблетки и запила их солнцем из гранённого, будто хрустальный замок с колоннами, стакана.
День плавно, вместе с Тюпой и Землёю, двигался по часовой стрелке туда, где спадала жара, и ветер сдувал разомлевших мух с мусорных вёдер.

Тюпа, размахивая лёгким ведёрком, шагала через двор, где предстояло вывалить содержимое дневных останков пищи в бак для отходов.
—Чего это ты сегодня там распевала?— спросил её Серёжка, одногодок
из подвала.
—Да так, пела себе...— неохотно отвечала Тюпа, позабыв уже к вечеру
об этом утреннем эпизоде.
—А я внизу сидел, всё слышал.
—Ну и что.
—Просто так. Целый день никто не выходил. А я сидел вот...
Тюпа вспомнила движение той мелодии и закружила вместе с ведром к помойке. Когда она возвращалась, Серёжка уже не обращая на неё внимания, отколупывал кусок мела от стены.
—  А знаешь что,— сказал он в спину Тгепе, — ты это хорошо сделала, что
пела ей сегодня.
Тюпа обернулась, и ничего не ответив, махнула ему рукой.
—  Пока.
Вечер съедал яркую шелковицу с темнеющей листвы. Шелковица была вровень с Тюпиным окном. Тюпа высунулась и посмотрела с высоты второго этажа на Серёжку, колупающего мел. Ей стало жаль, что он никогда не видит из своего полвала, как исчезает шелковица вечером.
За стеной старенький сосед заходил бодрой походкой. В доме было торжественно и сумеречно. Тюпа не зажигала свет, а всё смотрела через открытое окно поверх крыш. Она мельком увидала, что и Серёжка задрал голову куда-то к небу. Потом он стал размахивать руками, словно желая привлечь чьё-то внимание. Тюпа думала о том, кому это там Серёжка машет, и всё смотрела и смотрела в небо. Внизу проплыли какие-то люди в белых одеждах.
— Эй,— подал голос Серёжка,- эй!  — Он жестами указывал на  этих
людей, почему-то идущих по направлению к Тюпиной квартире.
Тюпа улыбнулась ему и закрыла окно.

                                                                                                                                                                               Вера Зубарева

                                                           

Copyright © 1999-2008  by Ulita Productions