Выпуск 10, 2007.  ЕВРЕИ И ИУДЕИ                 

  БЕСЕДА 17

                                            

                                    Владимир Ханан    

                             

                             КЛАЛЬ  ИСРАЭЛЬ (1)

                                  

                                   К вопросу о культурной абсорбции

                                       

 

   В 1990-м году я три месяца провёл в Нью-Йорке. Несколько раз собирался пойти к Любавичскому Ребе Менахему Мендлу Шнеерсону, но так и не собрался. Он принимал в определённые дни по утрам, а я человек ночной – в общем, не получилось. Так я упустил шанс увидеть живого Машиаха (2).Спустя несколько лет, уже здесь, в Израиле, я посетовал на это в разговоре с одной своей старой знакомой, принадлежащей к «харедим» (3) литовского направления. «Не горюй, - сказала она, -  ты не много потерял». Однажды, проходя по еврейскому кварталу  Старого Города, я увидел передачу по телевизору – телевизор был вынесен из магазина, по-видимому, принадлежащего хозяину – хабаднику (4) – передачу о Любавичском Ребе, к этому времени умершем и провозглашённом своими последователями Машиахом. Передача была из Америки. Живой М. М. Шнеерсон стоял в каком-то помещении у большой ёмкости с вином и наделял этим вином проходящих мимо него вереницей людей. Людей было множество, все мужчины. Одеты они были, как Менахем Мендл – чёрные шляпы, чёрные костюмы с белыми рубашками без галстуков. В помещении стоял ровный весёлый гул, сопровождавшийся приветственными, по-видимому, кликами. Никакого комментария за кадром не было. Я увидел, как красивый рыжеватый еврей, пройдя мимо Ребе и получив свою дозу вина, выпил её и, крикнув явно что-то весёлое, засунул в рот четыре пальца и оглушительно засвистел к полному одобрению всех присутствовавших, включая и самого Ребе. Думаю, что, если б это видела моя знакомая, о которой я упомянул вначале, она не стала бы даже критиковать увиденное, сказала бы только: «Ну, ты сам видишь». Ничего не скажешь, в такого Мессию мне, репатрианту из Санкт-Петербурга, литератору и историку, уверовать трудно. Вся моя образованность, вся моя начитанность, которые я не склонен преувеличивать, весь  интеллектуальный набор российского  как-бы-интеллигента затрудняет мне возможность влиться в ряды последователей этого направления иудаизма. Однако, появилось уже нечто, не дающее мне также стать решительным его противником.

   В Израиле я встречаю много людей, гордящихся своей высокой – на фоне среднего сабры (5) она выглядит ещё убедительней – культурой, вывезенной из России. С этими людьми я говорю на одном языке, мы прочитали одни книги, видели одни фильмы и т.д. и т.п. – разница, пожалуй, только в том, что я яснее, быть может, чем многие, вижу пробелы в этом образовании и нехватки в этом багаже, и – главное – абсолютно не склонен всем вышеперечисленным гордиться. И уж совершенно исключено для меня почти общепринятое в этих кругах пренебрежительное отношение к местным евреям, сплошь и рядом действительно не ориентирующимся в мире этих наших русскоязычных – европейских, христианских ценностей.  За те два года, что я живу на  Земле Израиля, мне, слава Б-гу, ни разу не пришла мысль нести свет  нашей высокой культуры в толщу тёмных аборигенов и тому подобное. Всматриваясь здесь в людей своего народа, я думаю о том, как мне понять их и их ( в каком-то смысле нашу общую с ними) культуру. О которой я – и это для меня очевидно – знаю мало, значительно меньше, чем о культуре многих народов, мне не родственных и не близких. Ещё в Америке, первой загранице, где я побывал, я с удивлением понял, что главным моим впечатлением, абсолютно нежданным и неожиданным, оказалась евреи. То же, с меньшей уже неожиданностью, но в большем, так сказать, масштабе повторилось в Израиле. Я смотрел и не уставал поражаться этому народу, к которому я, оказывается, тоже принадлежу. Еврей по отцу и по матери, по всем четырём бабушкам и дедушкам – там, в Америке, и здесь, в Израиле, я видел евреев, не имеющих ничего общего с теми, которых – не в очень больших, надо признаться, количествах – я встречал в Ленинграде, в Москве – в России. Крайне редко, по пальцам можно пересчитать, это были  торговцы и ремесленники – портной, сапожник, часовщик. Как правило, это были – сначала учителя, инженеры, врачи, потом – литераторы, в общем, гуманитарии.

Среди них – всех – не нашлось бы одного человека, которого я бы посчитал способным швырнуть камень в машину с людьми или хотя бы просто свистнуть в четыре пальца. Приходится признать, что моё знание о своём народе было, как минимум, не полным. Осудить нетерпимость какой-то его части, к тому же проявляющуюся в таких грубых формах (метание камней и тому подобное), конечно, очень легко, солидарность всех культурных людей вам обеспечена. Труднее, но, как мне кажется, правильнее, попытаться их  - эту часть народа – понять, что принесло бы значительно больше пользы всем.

   Если мы, интеллигентные «олим ми Русия» (6) отставим  на время в сторону «национальную гордость великороссов», нам придётся признать, что мы не только мало знаем  о культуре ( и немалой!) своего народа, но ещё меньше знаем о его жизни, ибо никогда не жили в его толще, никогда не жили национальной жизнью. Нам, интеллигентам российского разлива ( очень неслучайное здесь слово), кажется, что это вообще устаревшая, некультурная, в чём-то даже  стыдная установка – жить национальной жизнью. Мы, разумеется, свободнее, шире, мы интернационалисты, чёрт возьми!, как всякий  культурный человек. Но если мы присмотримся к этому «всякому культурному человеку» – не еврею, то мы увидим, что помимо общекультурных ценностей этому человеку не чужды также ценности национальные (разумеется, без шовинизма). Что культурный француз, немец  или почти не встречающийся в сегодняшней жизни культурный русский основательно и в первую очередь  прописан в национальной культуре. И что в движении по дороге, по которой идут национальные культуры, под флагом последовательного и принципиального интернационализма идут одни только  галутные  евреи, иногда, правда, с израильским уже паспортом.

   Каждый из нас знает, а многим случалось произносить (я, например, произносил) слова Юлиана Тувима, донесённые до нас Эренбургом, о крови, которая  «не в жилах, а из жил…» (7). Слова о том, что он (и мы с ним) еврей тогда, когда нас преследуют. В спокойные времена (нам кажется, что они бывают) мы – русские, поляки, французы и т.п. Вот это и есть главная характеристика нашего еврейства. Я далёк от мысли кого-либо обвинять: такова была наша история, таковы были наши обстоятельства. Однако, здесь, в Израиле обстоятельства совершенно иные. Здесь недостаточно нашей СОЛИДАРНОСТИ с еврейским народом, здесь мы сами – еврейский народ, здесь мы живём – хотим этого или нет – национальной жизнью, и от нас в значительной мере зависит её качество. Это качество зависит, главным образом, от того, насколько мы понимаем (стараемся понять), что же это такое – национальная еврейская жизнь. Конечно, неприятно ( а то и страшновато) смотреть на здоровенного дядю с пейсами, мечущего камни в машину, осмелившуюся проехать в субботу  (8) по проспекту Бар-Илан (9), но давайте подумаем, только ли нетерпимость и избыток темперамента двигают его рукой. Иудаизм – религия, во имя которой он совершает свои, как ему кажется, праведные  и правильные действия, есть, как всем известно, религия одного, и при этом маленького народа. Это обстоятельство не может не влиять на меру, так сказать, дистанции между членами этого народа. В отличие от христианства (ислам я знаю значительно хуже), где главной определяющей веры является вертикаль «человек – Бог», в иудаизме не менее важной является горизонталь «человек – человек», «еврей – евреи», декларирующая зависимость всех от каждого. У христианина нет потребности в миньяне (10), у  иудея есть.

   Солидная часть интеллигентных, а лучше сказать, считающих себя  таковыми  (ибо и здесь, в Израиле, продолжается российская путаница в понятиях «интеллигент» и «ИТээР»  – инженерно-технический работник ) репатриантов, обладающих завидной, не израсходованной на прежней родине, энергией и общественным темпераментом, реализует их в той, едва ли не единственной, области израильской  жизни, которая кажется им абсолютно понятной – в борьбе против «религиозного засилья». Но понятность этой, действительно существующей , проблемы: отношения светского и религиозного Израиля, только кажущаяся. Новый репатриант со всем пылом поборника демократии (как правило, только-только перешедший под её суровые знамёна из тёплых объятий социального конформизма) кидается в чужую, на самом деле, драку, истоки которой ему известны плохо. Естественнейшим образом (в ВУЗе он проходил историю КПСС, а не историю сионизма)  плохо ориентируясь в мозаике израильской политической конъюнктуры, он оказывается участником борьбы социалистического, в не столь давние времена прокоммунистического Израиля с религией, бывшей с самого начала серьёзной помехой в деле строительства еврейского социализма. На стороне, естественно, первого. При этом следует заметить, что об иудаизме, как и вообще об еврейской культуре, он знает на удивление мало – значительно меньше, чем, например, о христианстве и русской культуре, что в полной мере относится и к автору этих строк.

   Речь идёт – я подчёркиваю это – не о том, садиться или не садиться в машину в шабат и носить или не носить пейсы. Речь идёт  только и исключительно о том, что всем нам следует, по возможности избавившись  от вывезенных  с прежнего места жительства агрессивности и злобы, постараться разобраться в том, какой страной мы хотим видеть нашу новую родину -–Израиль, и чего мы хотим от его народа. Ясно, что это разбирательство надо начинать с себя. Прежде всего, нам нужно объяснить себе, что устраивало и что не устраивало нас в России. Если подробно перечислить то, чего нам не хватало, то выяснится, что ВСЁ ЭТО, подчёркиваю, ВСЁ, было социально – политическими свободами и благами, которыми пользовались граждане Швейцарии и Великобритании, а не, скажем, исламского Египта или буддийского Таиланда. Нам надо объяснить себе, что нашим общественно-политическим идеалом является  устройство и общественный климат западноевропейских христианских стран. Это естественно. И хотя Россия, по моему глубочайшему убеждению, не является христианской страной, её культура – а это то, что мы с вами в ней больше всего ценили и любили – была (по крайней мере, до недавнего времени) ориентирована на западноевропейскую, откуда черпала и этические и эстетические ценности.

   Чего в Израиле нам не хватает больше всего? А больше всего нам не хватает той культурной атмосферы, в которой мы жили в России. Конечно, это не единственная наша проблема здесь. Есть ещё дискриминация со стороны всевластного племени пакидов – чиновников. Есть ещё безжалостный грабёж со стороны кабланов (11),посреднических – по существу, рекетирских, фирм «коах адам» (12) и квартирных хозяев, среди которых, заметим, ненавистные нам «харедим» как раз отсутствуют. Однако, именно против них, а не против перечисленных выше, направлена наша борьба. Что деньги! – их у нас и на доисторической было не густо. Быт? – не такое уж большое внимание мы на него обращали. Эти – с пейсами – отнимают у нас главное: нашу надежду жить так же, в той же культурной атмосфере, в которой мы жили – и как жили! – в России. В атмосфере русской и европейской культуры, в которой мы ориентировались, как правило, уверенней титульной , как принято сейчас говорить, нации, что давало нам право (которым мы благородно не пользовались, но давало! Давало!) смотреть на неё свысока. Кто помнит, если не в школе, то в институте наверняка, самые красивые девочки кучковались вокруг еврейских мальчиков – несомненной элиты группы. И всё-таки мы уехали. Уехали потому, что, поговорив с приятелем о Прусте или выйдя из кинотеатра после фильма Феллини, мы оказывались на улице среди помятых, пьяных, тупых и агрессивных лиц; брали с боем общественный транспорт, в котором нельзя было проехать  две остановки без скандала; проходили мимо нарисованных на стенах свастик и слышали вечные толки о «жидах, которые всё украли и всё съели»… Короче говоря, если мы трезво и последовательно разберёмся со своими чувствами, то выяснится – я в этом не сомневаюсь – что наш идеал страны, в которой мы хотели бы жить – это РОССИЯ С ЕЁ  ВЕЛИКОЙ  КУЛЬТУРОЙ, НО БЕЗ РУССКИХ (кроме, конечно, наших друзей) И – соответственно – БЕЗ ЕЁ  АНТИСЕМИТИЗМА. Полагаю, что странного в этом ничего нет. Странное начинается тогда, когда мы начинаем требовать реализации нашего идеала от Земли Израиля, которая всегда, всю свою историю от начала и до сего дня стояла на совершенно  других основаниях. То,  что современную цивилизацию Западной Европы и США называют ИУДЕО-христианской (мы с удовольствием это слышали и с удовольствием повторяли), означает только указание истока этой цивилизации, давно уже в своём развитии отклонившейся от собственно иудейской его части.

   Даже если бы история Израиля развивалась по другому, даже если бы его население образовывали волны только  ашкеназийской  алии (13) – из России, Польши, Германии и т.п. – даже и в этом случае, я думаю, Израиль не стал бы второй Россией, ибо и в ашкеназийской среде было достаточно верующих иудеев, а уж после массовой репатриации в Израиль евреев из арабских стран об этом вообще уже не приходится говорить хоть сколько-нибудь серьёзно. Позволю себе невесёлую шутку. Если  жить в России с душевным комфортом нам мешали русские, то здесь, в Израиле, тому же самому мешают… евреи. По забавной иронии судьбы мы – интеллигентные евреи из России – оказались в Израиле в роли русской дореволюционной интеллигенции, которую внимательный и умный критик Гершензон назвал «сонмищем больных, изолированных в родной стране…» («Вехи»).

   Вывод, который я делаю, состоит в том, что борьба с «религиозным засильем» в том её виде, в котором она сегодня ведётся, полностью бесперспективна, если не считать перспективой ещё большее размежевание и, соответственно, ослабление нашего народа. Следует – и другого выхода нет – переходить к диалогу не сегодняшнего уровня, когда удачным его результатом считается договорённость о поддержании статус-кво, а к диалогу, стремящемуся к сближению позиций, каким бы проблематичным ни казалось это сближение. От диалога идеологического – диалогу, позволю себе слово из неполитического лексикона, РОДСТВЕННОМУ. Серьёзной, ответственной альтернативы такому диалогу нет. Что же касается выбора, стоящего перед каждым отдельным человеком, думающим о судьбе страны и своей собственной, то он таков: понять, что ты живёшь в среде своего народа ( а не с «марокканцами», «эфиопами» и «румынами») и постараться  вникнуть в его во многом непонятную для нас жизнь – или быть обречённым на существование вечно раздражённого инородца – апатрида. Есть, разумеется, и третий путь: йерида (14).

   Если вернуться к Любавичскому Ребе – он не первый Машиах в нашей истории. Были ещё и Шабтай Цви  и Йешуа А-Ноцри (15) – и все они уводили за собой не единицы, а многие тысячи евреев. Сейчас, когда я вижу на каждом шагу портреты Любавичского Ребе М.М.Шнеерсона с надписью «Машиах», я думаю не о том, какие фанатики или какие необразованные люди его ученики и последователи, а о том, какое страстное ожидание Мессии живёт в сердцах немалой части нашего народа. Однажды я прочитал о том, что для верующего еврея любая эпоха, в которой не отстраивается Храм, является эпохой разрушения Храма. Вдумайтесь: вокруг нас -  и по Меа Шеарим (16), и по Яфо (17),и по Бней Браку (18), и по улице Шенкин (19) ходят люди, наши современники, которые сейчас ( в отличие от нас с вами) оплакивают разрушение Храма, случившееся уже почти две тысячи лет тому назад. Я был на еврейском митинге в Нью-Йорке – против российского фашизма – и видел там религиозных евреев, говоривших о Катастрофе, которая в их сознании (опять-таки в отличие от нашего) произошла вчера, унеся шесть миллионов жизней их родных. Их реакция на антисемитизм и фашизм была живой и горячей, куда живее и горячее, чем у российских евреев, пассивно ожидающих (опыт Германии их ничему не научил) погромов от расплодившихся, как блохи, русских фашистов.

   Нам, испытывавшим «солидарность» со своим народом  от раза в год до раза в десятилетие, просто неизвестна – следует это признать – психология еврея, всю свою жизнь прожившего  как еврей. Глядя на  старые фотографии в домах родственников – сабр или в газетах, я испытываю странную ностальгию – по своему детству, не бывшему еврейским, по энтузиазму и энергии своих юности и молодости, ушедших без всякой пользы для моего народа в русский песок.

   Нет, у меня нет гордости носителя великой русской культуры, у меня есть большое сожаление о том, что мои еврейские родители, дедушки и бабушки не научили меня ничему, что следует знать каждому человеку о своём народе. Спокойно и доброжелательно глядя по сторонам, я испытываю не гордость, нет, но только чувство благодарности к камням и воздуху Иерусалима, земле Израиля и жестоковыйному его народу за то, что они дали  мне способность (не очень ещё развитую) понимать своих соплеменников – как ждущих Машиаха, так и тех, кто, по их убеждению, его уже дождался.

 

 

ПРИМЕЧАНИЯ

1.      -  Здесь – Народ Израиля  (иврит).

2.      -  Мессия (иврит).

3.      -  Иудаисты – ортодоксы (буквально «трепещущие») (иврит).

4.      -  ХАБАД (аббревиатура) – ответвление хасидизма.Хасидизм – течение в иудаизме.

5.      -  Еврей – уроженец Израиля.

6.      -  Репатриант из России (иврит).

7.      -  Цитата, точно её не помню, говорит о том, что  объединяет не кровь, текущая в жилах, а текущая из жил, то есть, при погромах и т.п.

8.      -   В субботу (шабат) верующему еврею нельзя пользоваться каким бы то ни было транспортом.

9.      -   Бар – Илан – иерусалимский проспект в месте компактного проживания  «харедим» (см. примечание 2), место постоянных конфликтов  «харедим» с «хилоним» – светскими, неверующими израильтянами.

10.  -  Десять взрослых евреев – мужчин – количество, необходимое для совместной молитвы.

11.  -  Подрядчики (иврит), например, на строительство, набирающие, как правило, дешёвую рабочую силу.

12.  -  Посредники по найму рабочей силы («коах адам» - именно рабочая сила на иврите), платящие своим работникам меньше половины того, что они получают от хозяев предприятий. Естественно, через них устраиваются  на работу люди в возрасте, с плохим ивритом и т.п.

13.  -   Репатриация (иврит) – буквально «подъём».

14.  -   Выезд (иврит) из Израиля. Буквально – «спуск».

15.  -   Иисус Христос.

16.  -   Религиозный район в Иерусалиме.

17.  -   Главная улица Иерусалима.

18.  -   Религиозный район в Тель-Авиве.

19.  -   Тель-Авивский «Бродвей».

 

       Иерусалим,август 1998

 

 

КРИМИНАЛЬНАЯ  РОССИЯ

 

 

   Как-то раз за год-полтора до репатриации я зашёл по личному делу в гостиницу «Пулковская» - одну из лучших, к слову сказать, в Ленинграде, незадолго до того построенную финнами. Моё личное дело работало в баре, перемещаясь по нему на исключительно красивых и соблазнительных, как мне тогда казалось, ножках. В тот день холл гостиницы и близлежащие бары были плотно забиты толпой людей, производящих странное (хотя только на первый взгляд) впечатление. Все они были приблизительно одинаково одеты – неизменная кожаная куртка, похоже, что даже одного фасона – одинаково пострижены, с одинаковым присутствием в экстерьере мобильного телефона и отсутствием печати интеллекта во взоре. «Сходняк, - решил я, - очевидно, какие-то разборки». На следующий день я прочитал в газете, что накануне в «Пулковской» состоялся съезд ленинградских предпринимателей. Так что я видел именно их – но даже задним числом не удивился.

Спустя короткое время произошёл ещё один эпизод. В крайне расстроенных чувствах к нам пришли дочка с мужем, в то время уже оформлявшие документы на выезд в Израиль. Их состояние было близко к панике. Дело было вот в чём. К ним подошёл сосед по коммунальной квартире, в которой они занимали одну комнату, и предъявил ультиматум. Два слова о соседе. Это был молодой, как кажется, абсолютно не задетый воспитанием и образованием, мужик, по-видимому, только-только превратившийся из «лимитчика» в полноправного ленинградца (получив комнату в указанной квартире), но уже успевший пройти «свои университеты» на тернистом пути врастания в капитализм. Однажды ему удалось – судя по всему, случайно – что-то очень задёшево купить и задорого (причём, в солидных количествах) продать, получить немалый капитал, поместить его в следующее дело, полностью прогореть – в результате каковых перипетий наш сосед остался ни с чем и в описываемый момент поправлял свои дела  национальным способом, то есть, ушёл в глухой запой, из которого выныривал не надолго и не полностью. Ультиматум же его состоял в следующем. Мои дети должны были, уезжая,  оставить свою комнату ему (а не прописанной в ней моей жене), а если они этого не сделают, то он сотворит с ними такое, «что сам Иван Васильич от ужаса во гробе содрогнётся» (Пушкин, - это я уже от себя). Проблема вырисовывалась нешуточная, я стал думать, что делать. Вариант с милицией отпадал сразу. Помимо того, что российская милиция давно уже представляла собой банду, самое умное, что я мог там услышать, это «вот когда он что-нибудь сделает – приходите». А чтобы никакой Станиславский не сказал мне на это «не верю!», вставьте во все промежутки между словами матюги, и это будет уже полная адекватность. Было ясно, что обращаться нужно только к бандитам, и я стал думать, как на них выйти. Мой зять, однако, сообщил данную информацию также своему отцу, и проблема решилась быстро и с блеском. Сват работал в какой-то частной структуре. Он обратился к своему боссу, босс проявил сочувствие и проблему снял. Чтоб вы знали, как это делается (мало ли что…). Он (босс) обратился к своей «крыше» - к своим бандитам, те обратились к бандитам, контролирующим район, где жил наш ультиматист, выяснили, что тот живёт и пьёт горькую сам по себе, и защищать его никто (не милиция же, в самом деле…) не будет. Мой сват со своим боссом приехали вдвоём к нашему экс-бизнесмену и поговорили с ним (я точно знаю, что без физического насилия) жёстко и авторитетно, после чего обидчик-неудачник стал здороваться с моими детьми издали и со всех ног бежал открывать перед ними дверь. Вскоре он вообще съехал с квартиры, и ещё месяцев через пять-шесть я узнал, что он умер во время запоя. Поскольку он уже не представлял угрозы, я искренне, хотя и не долго, о нём пожалел.

Я рассказал о том, что знаю лично и подробно. Подобных случаев, рассказанных родственниками и знакомыми, родственниками знакомых и знакомыми родственников, могу привести ещё мешок. Всё вместе это свидетельствует о не виданной до сих пор (не знакомой  ватикам*, ни даже репатриантам «большой алии»)** криминализации российского общества. Как и – главное – почему это произошло? Прежде всего – и, я думаю, с этим никто не будет спорить – она явилась следствием перестройки и демократизации (здесь перо спотыкается, выписывает зигзаги, однако, выравнивается и настаивает: да, демократизации,  ибо, несомненно, реальная власть в стране перешла от немногих к многим) – российского общества. Однако, если мы посмотрим с холодным вниманьем вокруг, мы увидим, что подобная ситуация не является обязательным следствием перехода от тоталитаризма к демократии. Разумеется, замена полицейского режима демократическим даёт свой криминальный эффект, однако, ни в одной из посткоммунистических стран ситуация даже близко не подходит к российскому «беспределу». При этом нельзя не заметить, что криминогенная ситуация в Польше, Венгрии и Чехии, а также в Эстонии, Латвии и Литве (которую я хорошо знаю, ибо бывал и живал в ней не по одному разу в год с 1962-го года по 1995-ый) ухудшилась во многом за счёт гостей из «братских»  России, Украины и Белоруссии.

Во время перестройки я особенно часто ездил в Литву, главным образом, в Вильнюс и в «свою» деревеньку Лишкяву, потому, во-первых, что все процессы сдыхания  «старого прижима» (говоря словами Щукаря) там были нагляднее, а, во-вторых, потому, что ожидал её – Литвы – отделения и набирал впечатлений в запас. Разница в подходе литовцев и русских к перестройке – имея в виду увеличение количества социальной свободы личности во всех видах её деятельности – была наглядна и разительна. Литовец не кинулся в костёл, ибо и не выходил из него во все времена – и репрессий и оттепелей (состав присутствующих на мессе всегда был идентичен составу толпы на улице: такое же количество стариков, взрослых, подростков и детей). Но в смысле материальном – литовец кинулся зарабатывать. После разрешения частного извоза, Вильнюс оказался заполнен частными такси, везущими за те же деньги, что и государственные, и с тем же – хорошим – уровнем обслуживания. Возвращаясь в Ленинград с чемоданами книг (ах, где ты, моя библиотека?), я становился на Варшавском вокзале в километровую очередь к такси, и перестройка сказывалась лишь в том, что значительно большее количество частников подходило к очереди – уже не боясь – и предлагало услуги по совершенно грабительским ценам. Литовец ринулся зарабатывать, русский – урывать и воровать. Приблизительно так же дело обстояло и в деревне. Из наблюдаемой мною – по обе стороны границы – мозаики фактов сам  собой складывался главный факт, он же вывод: успешность перехода от сгнившей экономической системы так называемого социализма к экономике рыночной определяется в значительной степени (если не на все сто процентов) ментальностью населения страны, где этот процесс происходит. Я уже не помню (а в связи с переездом боюсь не найти выписку), кто из «великих» сказал о том, что характер народа напрямую зависит от его системы верований, короче, от религии, которую он исповедует. Запомним это.

В журнале «22» № 110 польская журналистка Я. Фретцель-Загорска в статье «Итоги перестройки в центральной Европе» пишет об удачном опыте перехода от тоталитаризма к демократии и рынку в трёх странах: Польше, Чехии и Венгрии. Цитируя Бальцеровича, - «отца» польского варианта «шоковой терапии», сыгравшей положительную роль в сравнительно быстром преобразовании польской экономики, она приводит – по пунктам – проблемы, которые необходимо было решить в этой связи и которые, как мы все знаем, были решены. Желающих узнать подробности я отсылаю к этому номеру журнала. Однако, при этом я не сомневаюсь, что Егор Гайдар, пытавшийся осуществить в России то же самое, я имею в виду  «шоковую терапию», мог бы сформулировать свои задачи и проблемы с не меньшим блеском. Сформулировать – да, а осуществить – нет. С моей точки зрения его политика была ошибочна, хотя он, по моим представлениям, следовал в ней тем же образцам, что и куда более удачливый Бальцерович. С моей точки зрения не менее ошибочной была и система приватизации А.Чубайса, человека, не менее, чем Е. Гайдар, образованного и, судя по всему, редкостного, блестящего организатора. Не сомневаюсь я также в том, что экономическая политика Г.Явлинского, если ему доведётся «порулить» Россией (а почему бы и нет?), будет столько же «успешной» и столько же – соответственно – ошибочной. И Явлинский, и Бальцерович (ведь можно же его пригласить), и вызванная из гроба тень «отца» «немецкого (разумеется, ФРГ) чуда» Эрхарда ничего не смогут сделать с российской экономикой (в смысле её подъёма), ибо непредвзятому наблюдателю давно уже понятно, что в этой экономике экономические законы, работающие во всём цивилизованном мире, не работают. Не работают – и всё.

Я специально написал «в цивилизованном», а не во всём мире, так как есть ещё страны, организованные сходным с Россией образом. Например, Заир, чьи недра буквально нашпигованы полезными ископаемыми, да не банальным каменным углём, а алмазами и ураном – самыми дорогими в мире продуктами. Когда его население до 1960-го года обходилось минимумом материальных благ, это можно было сваливать на проклятых, в данном конкретном случае, бельгийских, колонизаторов. После же победы (не без российской, как всегда, помощи) национальной власти – на кого теперь возлагают вину за полное и окончательное обнищание населения местные Проханов-мумба-тумба и Баркашов-дубу-дубу? Надо думать, на происки неоколонизаторов и, вестимо, на нашу маленькую, но зловредную родину. Собственно, пример с Заиром вовсе не анекдотичен. Самую точную, стопроцентно верную характеристику современной России дал один из немногих умных, порядочных, а главное, реально смотрящих на неё людей – Алесь Адамович, сказавший: «Россия сегодня – это Верхняя Вольта с баллистическими ракетами». И в его и в моём случае отнюдь не случайно для характеристики России упоминается африканская страна.

Довольно давно, гадая об исторических путях тогдашней страны моего проживания, я задумался вот о чём. На каком человеческом чувстве стоит, иначе говоря, на какое человеческое чувство опирается любой, без исключения, тоталитарный режим? Ответ находится не далеко. Это чувство – страх. А на какое человеческое чувство опирается, стоит, как на фундаменте, демократия? И здесь не приходится гадать долго. Это чувство – ответственность. Возникает закономерный вопрос: возможно ли построение режима, главным компонентом которого является чувство ответственности, - в обществе, где это слово знакомо многим, а само чувство – никому? Если перевести этот вопрос в иную терминологию, он будет звучать так: возможно ли построение общества западноевропейского образца, основанного на ценностях иудео-христианской цивилизации, в стране и в народе, с этими ценностями не знакомыми? И это не преувеличение. Конечно, в России есть по-настоящему ответственные люди – человек двадцать (смерть А.Д.Сахарова это число резко сократила), т.е., речь идёт только об исключениях. Во всю свою историю Российское Государство НИКОГДА, ни одного дня не востребовала от своих подданных – равно от холопа и министра – ответственности, но всегда требовала от них подчинения, основанного на страхе, что сформировало чёткую, генетически закреплённую систему взаимоотношений власти и народа. Посмотрите, как обычный русский человек воспринимает демократизацию и «демократов» (приходится, истины ради, брать это слово в кавычки, ибо не назовёшь же настоящими демократами продажные перья, вроде Бовина или Боровика или так и оставшегося типичным секретарём обкома Ельцина). Они говорят «при демократах» так же, как говорили «при Сталине» или «при Брежневе». То есть, при царе-тиране Сталине было так, а при царе-демократе Ельцине – так (значительно хуже). Идея, что жизнь «при демократии» - это жизнь «при них самих» даже близко не подходит к их головам. Я сегодня вспоминаю слова покойного писателя – диссидента В.Максимова о том, что он не стал бы бороться с Советской властью, если бы знал, к какой разрухе приведёт её падение. Он был мне мало симпатичен, но его слова мне понятны и не кажутся абсурдом, ибо не свободы он хотел для своего народа, а благополучной жизни, которая, как это сейчас оказалось, а единицам было ясно и раньше, сочетается с этой самой свободой отнюдь не самым прямолинейным образом. Во время реформ «Царя – Освободителя» обретение социальной и политической свободы огромным количеством россиян привело к такому повальному пьянству сих освобождённых, что оно впервые приобрело черты национальной проблемы. Массовая алкоголизация населения дала, разумеется, и криминальный эффект, но полиция, как и все прочие институты государства, стояла на страже, так что ситуация в этом смысле оставалась, можно сказать, под контролем. Нынешние реформы, которые, кстати, тоже сопровождаются усилением народного пьянства, дали свой эффект – по причине паралича правоохранительных структур – главным образом, в сфере криминала. Один общий момент объединяет эти периоды: свобода, получаемая как дар (все реформы – сверху), воспринимается как дар непрошеный и потому неудобный. Его неизменный эффект – используемость во зло. Заметим здесь, что, по нашим наблюдениям, ещё только в одном регионе мира ситуация напоминает российскую. Этот регион – Чёрная Африка (именно там процветает Верхняя Вольта). Дорвавшиеся до свободы аборигены превратили её в нескончаемую (почти на четыре десятка лет) кровавую вакханалию, так что те, кто ещё помнит времена «проклятого колониального прошлого», вспоминают его, как золотой век.

Сторонники «третьего пути» развития для России, всегда не блещущие интеллектом, особенно по части «интеллектуальной честности» (если не ошибаюсь, Ницше), даже и не подозревают, насколько они правы, особенно в части названия (которое, правда, скоро придётся поменять). Конечно, все их толки о «евразийстве» не выдерживают даже самой снисходительной критики ещё с тех пор, когда разработкой этой сказочной теории занимались более грамотные, чем нынешние, разработчики. Никакого моста между европейской культурой, до сих пор не усвоенной русским сознанием, и культурой Востока, из коей Россия вполне усвоила разве только мат, русская культура образовать не в состоянии. «Третий путь» на деле может означать лишь то, что Россия оказывается в состоянии развиваться только  как страна «третьего мира». Я вспоминаю интересную статью одного российского этнографа, который писал, что когда историю России описывают в терминах христианской цивилизации, она полна тайн и загадок, но когда её описывают в терминах «третьего мира», её развитие выглядит совершенно естественным и никаких особых загадок не содержит.

Разумеется, речь идёт не о желательной перспективе (желательная перспектива одна – развитие по западному, сулящему богатство и процветание, пути, но она для России не возможна, это всё ясней понимают в России), но о перспективе возможной, может быть даже единственно возможной, ибо все остальные для неё, по крайней мере, на сегодняшний день, закрыты. «Третий путь» для России – повторяю ещё раз – означает, что она будет развиваться, как страны «третьего мира» (с уходом одной сверхдержавы и её лагеря и путь и мир следует, очевидно, назвать «вторым» - вот почему придётся менять название).

Положительной, разработанной, скрепляющей всё население страны в солидарный конгломерат личностей религии (как это худо-бедно происходит в исламских странах) в России нет и, судя по телодвижениям Русской Православной Церкви, направленным исключительно на достижение благополучия клира, не предвидится в обозримом будущем. Ответственность человека и, соответственно, нации воспитывается исключительно религией, и РПЦ, не озаботившаяся этим на протяжении прошедших, как сладкий сон, десяти веков ничегонеделания, уже не сможет ничего изменить, если бы и хотела (чего с совершенной очевидностью не усматривается). Все отцы реформ, шоковой и не шоковой терапии в названных нами европейских странах опирались на современную экономическую науку, но практическое осуществление их научных выводов опиралось на подготовленное Католицизмом и Протестантизмом население. На население ответственное, то есть, отвечающее за себя и свою судьбу. Ответственность, конечно, несколько траченную десятилетиями «социализма», но окончательно не исчезавшую никогда. Всё это не имеет никакого отношения к России. И Гайдар, и Чубайс, и Борис Фёдоров, и Немцов хотели построить демократическое общество без (при наличии отсутствия) демократов, и потерпели фиаско. А вот рынок они построили – как в Заире и Верхней Вольте.

Импульс, который заставил меня взяться за эту статью, был задан разговором не о российской экономике, а о российской преступности, с чего я, как, может быть, читатель помнит, и начал. Современная Россия производит впечатление государства, криминализированного полностью. 70 или 80 процентов банков под бандитскими «крышами», полная подконтрольность криминалитету мелкого и среднего бизнеса, ужасающая коррумпированность чиновничества на всех уровнях – откуда это взялось? Где набралось столько высокопрофессиональных уголовников – возглавить и направить эти несметные полчища? Мы сейчас много читаем о «ворах в законе», но это, скорее, монархи английского образца, чем реальные властители теневой экономики. Там сейчас куда «круче стоят» бывшие комсомольские работники, министерские, ЦКовские и ТАССовские дети, КГБисты и «менты», сменившие «масть», чем «авторитеты» старой школы, постоянно, кстати, жалующиеся, что молодые волки не признают традиционных законов уголовного мира.

После паралича репрессивных органов в криминал ринулись те, кто морально давно был к этому готов, но боялся. В сетях криминала, точнее следует сказать, на подконтрольной ему территории оказалась часть людей, туда не стремящихся, но оказавшаяся «повязанной» самым положением вещей. Разрешённый частный бизнес (поначалу в виде кооперативов) при полном отсутствии соответствующего законодательства, более того – при законодательстве, которое де-юре делало ВСЕХ новых бизнесменов нарушителями закона, преступниками, - юридически оказывался  криминальным, а поскольку законодательная власть не торопилась, де-юре очень быстро и закономерно превратилось в де-факто, со всеми сопутствующими этому процессу последствиями. Точно так же власть юридическая, угрожавшая уголовным преследованием за одно только владение иностранной валютой и пооткрывавшая сотни обменных пунктов, в некотором смысле самоликвидировалась и – свято место впусте не бывает – была заменена властью фактической, соответствующей новым экономическим отношениям в стране. Прежняя иерархия: райком – горком – обком – ЦэКа быстро сменилась на: «бык» - «десятник» - «бригадир» - «шэф» - «сходняк» (за точность терминологии не ручаюсь). Вот она – реальная власть (читатель помнит историю с коммунальной квартирой моей дочери), стоящая, к слову сказать, куда ближе к народу, чем прежняя. Вот она – демократия по российски.

Я по образованию историк. Историк (заочное отделение ЛГУ) плохой, но кое-какие книжки читал и кое о каких проблемах упорно думал. Революции (а нынче в России несомненная революция) совершались во многих странах, не только в России, причём, механизм их протекания повсюду приблизительно одинаков: взрыв, стабилизация, откат. Но этот откат никогда не возвращает общество на прежнее место. Что-то остаётся и это «что-то»  всегда есть то, что – сознательно или бессознательно – отбирает для себя народ. Революция 17-го года была, по моему убеждению, реакцией русского народа на революцию Петра Первого: на вестернизацию (удар по национальному самоуважению), практическую христианизацию жизни (перенос в Россию западной системы отношений), что рассматривалось народом как покушение на  религиозные основы (царь – антихрист), ибо своё кое-как притруханное христианским камуфляжем язычество воспринималось как единственно истинное – православное – христианство. И, наконец, на демократизацию, индивидуализацию общества, начатую реформами Александра Второго. Я хочу сказать, что сегодняшняя криминализация страны есть реакция русского народа на демократизацию общества, увеличение никому (за редким исключением)  не нужной свободы и естественное для этого процесса ослабление власти.

Для того, чтобы русский народ – народ, определяющий и политический и нравственный климат российского общества – научился жить в демократическом режиме, то есть, САМОСТОЯТЕЛЬНО, выдвигая институции, обслуживающие его самостоятельность, он должен был бы обладать нравственными и политическими традициями, которыми он не только не обладает, но о которых даже не слышал. Я не зря поставил на первое место традиции нравственные (то есть, в первую очередь, происходящие из религии), а на второе место политические. Российское политическое руководство демократического – условно говоря – призыва, поучившееся у западных учителей рыночной экономике, оказалось совершенно бездарным гуманитарием, откуда и все его ошибки. Ибо и это руководство, оставаясь в действительности настоящим российским продуктом, всё равно, даже стоя в храме со свечкой, в душе уверено, что бытиё определяет сознание, и плохо представляет себе западную систему причин и следствий. Они уже поняли, что такие вещи, как регламент, параграф и т.п., кои веками пренебрежительно игнорировала «Святая Русь», есть необходимый компонент демократии, но до сих пор не поняли, что есть нечто предшествующее этому порядку. В этом смысле я не знаю ничего лучше – и характернее – надписи, выбитой на городской ратуше в Лугано: «Большое благо – хорошие законы, но ещё большее благо – хорошие нравы». Кстати, о нравах. Небогатая идея уже упоминавшихся мною «гуманитариев» о том, что дети наших нуворишей-бандитов пооканчивают Гарварды и станут цивилизованными бизнесменами, не кажется мне убедительной (достаточно посмотреть на детей элиты предыдущей). Ибо будущий род деятельности и нравственный облик нашего гарвардца определится не столько системой преподавания в том или ином западном университете, сколько нравственной атмосферой на той улице родного Отечества, где будет жить и трудиться наш выпускник. Нравы Растеряевой улицы, где он будет вести свой наследственный бизнес, очень быстро сшелушат с него приобретённый на Западе лоск. Сильный дух протестантизма, господствовавший в Америке соответствующих времён, полностью контрастирует с системой предпочтений, господствующей ныне в России, где для молодого человека желанная карьера – рэкетир, а для девушки – валютная путана. Затрёпанный, но о многом говорящий анекдот: Красивую молодую женщину спрашивают: «Как могли ВЫ – красавица, выпускница престижного ВУЗа, кандидат наук – стать валютной проституткой?!» На что та отвечает: «Ну, как стала?..  Даже не знаю… А если честно – просто повезло».

Всем вышеизложенным я хотел показать, что уже произошедшая в России криминализация общества не была и не является процессом естественного усиления уголовного элемента на фоне и по причине паралича власти, но является процессом значительно более глубоким и широким – процессом организации новой сильной власти, устанавливаемой солидарными усилиями криминального и некриминального слоёв российского общества. Власти единственно понятного и желанного образца – власти, основанной на насилии. То есть, не только криминалитет усиливает давление на обывателя, но и обыватель с быть может не слишком осознаваемым им самим удовлетворением идёт под крыло – «крышу» (многое объясняющее слово) криминалитета, чтобы там снова почувствовать себя как раньше, как всегда: под защитой – в случае игры по принятым (точнее, навязанным, но это не так важно) правилам и под угрозой наказания – в случае противном. Это ещё не задекларировано в Конституции (да что нам, собственно, Конституция!) и не объявлено по радио, но в стране уже появилась новая сильная власть, и народ ей уже подчиняется.

Сегодня на страницах печати – и российской и зарубежной – не редко обсуждается вопрос, что более угрожает России: стать криминальным государством вроде Колумбии или тиранией кубинского образца. Нет смысла гадать: Россия велика - хватит там места и для Колумбии и для Кубы, для своей Боснии и своей Северной Кореи. У автора этих строк есть свои соображения по этому поводу, но не стану утомлять ими читателей данной статьи. Могу только сказать о своей уверенности, что первую (как минимум) половину первого века нового тысячелетия внимание – скажем точнее – тревожное внимание всего человечества будет приковано к тому пространству, которое мы с вами уже привыкли называть постсоветским, а наши дети – что вовсе не исключено – будут называть построссийским.

 

*- репатрианты – старожилы.

** - мощный поток репатриации из стран СНГ в начале 90-х годов.

 

Иерусалим, январь 99

 

НА  ЧУЖОМ  ЯЗЫКЕ

 

   Мой телевизор в Иерусалиме принимает программы пятидесяти  каналов, количество, я знаю, не предельное. Израильские «Хадашот», российские «Итоги», «Вести», Си-эн-эн, Би-би-си и т.д. и т.п. – событие, случившееся в самом глухом уголке планеты, в тот же день становится известно во всём мире. А ещё есть пресса и радио. Современный мир в достаточной степени открыт, в достаточной степени понятен и в достаточной степени предсказуем (хотя бы в общих чертах).

На фоне этой понятности кажется странным, даже загадочным отношение мира западноевропейской, христианской цивилизации к Израилю.

Общепризнанный культурный (и не только) форпост Запада на Ближнем Востоке («единственная демократия в регионе» и т.п.), тем не менее рассматривается Западным миром как сторона в арабо-израильском конфликте неправая. Более, чем Европа, благосклонная к нам Америка, считающаяся посредником между сторонами, тоже оказывает давление главным образом на Израиль. В чём причина такой пристрастности?

Почему цивилизованное руководство и общественное мнение Западной Европы и США с явной необъективностью относятся к сторонам ближневосточного спора? Почему  они голосуют за резолюции, осуждающие вынужденный постоянно защищаться Израиль, покровительствуя при этом Арафату, чья деятельность как террориста и казнокрада им хорошо известна? Почему территориальные претензии, чьё историческое обоснование состоит только в желании арабов захватить  эти земли, предъявляются только Израилю, и без того обделённому территорией?

Это происходит по трём причинам.

Первая – с моей точки зрения не самая главная – нефть. Точнее сказать, дешёвая нефть (дорогой нефти много и в США), которой богаты наши противники и бедны мы. Эта причина, несомненно, существует, однако, я не склонен (быть может, напрасно) преувеличивать её значение.

Значительно большую роль играют факторы иного, немеркантильного порядка. Европейская христианская гуманность (а сегодняшнее христианство, ьв отличие от средневекового, по настоящему гуманно) требует от стран Запада становиться на сторону слабого. А с христианской точки зрения (точки зрения «среднего» христианина) – в силу причин исторических, религиозных и ментальных – мы, евреи, даже унижаемые, даже уничтожаемые, - это сила, да ещё какая. Не только малограмотные русские «патриоты» считают, что мы правим миром. Это во-вторых.

В третьих. Почему президента Милошевича предают суду международного трибунала, а правителей племени хуту или тутси, проливших море крови, в том числе детской, или людоеда Амина – не предают и даже предоставляют убежища на своей территории, как, например, Бокассе или Бэби-Доку? А происходит это потому, что образованные европейцы сегодня хорошо понимают, что европейская христианская культура – не единственная в мире, что есть иные культуры, иные цивилизации, говорящие на ином, требующем понимания и уважения  языке.

Поэтому они не судят Амина, для которого поедание политических противников естественно, но судят Милошевича, говорящего со своими судьями на одном, как им, по крайней мере кажется, языке.

Поэтому они не требуют от России отдать Финляндии захапанный в результате агрессии Карельский перешеек с Выборгом, - она их просто не поймёт, а к тому же может взять ядерную дубину и начать ею размахивать. Они не требуют от Арафата (по крайней мере, жёстко), чтобы он отчитывался за полученные от них деньги, ибо, с их точки зрения, восточный лидер не может не путать казну с собственным карманом. А с маленького, подвергающегося непрекращающейся общеарабской агрессии Израиля они требуют, как с сильного, всего: и территорий, и «прав человека и террориста» и т.д. и т.п. И требуют этого от нас по нашей вине: мы говорим с миром на их языке и играем по ими установленным правилам. И самое главное – мы делаем это добровольно, по собственной инициативе. Именно мы, в лице наших «европейцев», дали международному сообществу право говорить с нами на их, а не на нашем языке.

Представляется очевидным, что идеологический багаж израильской элиты состоит из феноменов, основанных на европейской христианской традиции: здесь можно углядеть отголоски «Хабеас корпус…», «Декларации прав…» и тому подобного. Тщетно лишь искать в нём традиции собственно еврейские. Даже удивительное, на двести процентов нееврейское прозвание израильских «потомственных» политиков – сыновей  и дочерей политиков прошлого (и внуков  сапожников и портных - «принцы» - показывает, кроме очевидного комплекса неполноценности, огромную психологическую зависимость наших политиков от стандартов европейского мира.

Зададимся вопросом: что роднит израильскую интеллигенцию с интеллигенцией европейской? Их роднит культура. Европейская культура, которой равно привержены европейский и еврейский интеллигент. А какое между ними главное, кардинальное различие? А главное различие в том, что для француза, немца, итальянца – это его национальная культура, всосанная с молоком матери, а для еврея это культура чужая, в огромной своей части не имеющая ничего общего с культурой его народа и, соответственно, его национального государства. Еврейская интеллигенция (культурная беспочвенность очень сближает её с русской интеллигенцией, выросшей также на заёмной культуре) европейского образца не является национальной интеллигенцией и, вследствие этого, не является защитницей национальных – судя по всему, вообще плохо понимаемых ею – интересов.

Типичный израильский интеллигент мог бы, вероятно, преподавать в Оксфорде или Гейдельберге – что? Да французскую литературу, например, или английскую историю – и даже с лёгкостью… Но вот что он живёт среди народа иной, уникальной, отличной от всех цивилизации – это ему осознать трудно.

Необходимо, наконец, понять, что враждебное и уж во всяком случае необъективное отношение к нам всего мира (вспомните резолюцию ООН, приравнивающую сионизм к расизму!) проистекает не из-за каких-то наших конкретных поступков или грехов, а потому что евреи не похожи ни на один из окружающих их народов, потому что у нас своя, не общая ни с кем религия, потому что мы действительно, по-настоящему единственные в своём роде. Что вовсе не является в моём контексте оценкой – ни высокой, ни низкой. В галуте мы пытались говорить на чужом языке, и иногда нам казалось, как, например, в Германии, что мы говорим не хуже, а иногда, как, например, в России, даже лучше коренного населения. Германский наш опыт ныне известен всем, российский не видят сейчас только слепые ил те, кто не хочет ничего видеть. Нам следует понять, что с окружающим миром мы должны говорить на своём  языке, на языке своей цивилизации. А если не умеем, нам необходимо этому научиться. Ибо для нас этот вопрос поистине жизненно важен.

Национальная еврейская интеллигенция  (хотя к ней плохо подходит этот термин) существует: это мудрецы прошлого и учёные, учителя – «рабоним» нашего времени. У них есть что сказать по каждому случаю жизни своего народа. Европейский интеллигент – француз, англичанин, американец – дитя христианской цивилизации говорит нам: отдайте завоёванную вами Иудею (хотя сам не отдаёт свою – французскую, английскую, американскую – таким же образом завоёванную землю: он представитель национальной интеллигенции). И организованный по его подобию «европейский» интеллигент – израильтянин говорит: правильно, надо отдать. А наша национальная интеллигенция говорит: не имеете права, нельзя – по нашим еврейским законам – отдавать другим народам территорию Эрэц Исраэль.

Кого слушают наши «европейцы»? Ясно, кого. Израиль теряет свои земли по той причине, что его внутренние, еврейские проблемы решаются по правилам  иной, ему чуждой и исторически враждебной цивилизации. И делается это руками евреев, давно потерявших право на это имя (здесь нет ничего для них обидного: с точки зрения европейского интеллигента национальность определяется культурной, а не кровной общностью).

Представьте себе, как решится межнациональный конфликт в доме между десятью христианскими  и одной еврейской семьёй, если судьями будут христиане, а в еврейской семье, кроме дедушки – талмудиста, говорящего только на идише и иврите, есть ещё внук, закончивший Сорбонну и защитивший докторат  по Киркегору?

Читая книгу об истории европейского рыцарства, я увидел, как долго – в течение веков – и с каким трудом христианская Церковь пыталась примирить идею войны (в те времена непрекращающейся – естественного, так сказать, состояния христианского государства)  с христианской – в данном контексте – заповедью «не убий». Это было непросто, можно сказать, что до конца это и не было сделано, но последствия и силу этой работы  мы наблюдаем сегодня воочию, видя точечные бомбардировки исключительно военных объектов противостоящего Западу противника и слыша тот хай, который  поднимается в западных СМИ, когда натовская бомба случайно попадает в мирных иракцев, мирно ликующих  по поводу взрыва в американском посольстве и гибели гражданских людей. Так христианская цивилизация вырабатывала свой  политический язык.

О каком «нашем» языке я говорю? Я говорю о политическом языке еврейской цивилизации. Политический язык западно-христианского мира  есть язык, основанный на религиозных представлениях, традициях, этике христианства, прошедший огранку многовековым опытом межнациональных, межгосударственных отношений.

Исламский мир в международном общении также использует свой язык, язык исламской цивилизации – не зависимо от того, нравится он кому-нибудь или нет. Не зависимо от того, каким образом Запад этот язык воспринимает и интерпретирует. В свою очередь, Запад воспринимает этот язык как нормальный, естественный для этого мира, для этой цивилизации. Еврейское государство, отличающееся от Запада – если учитывать всё многообразие его реалий – не меньше, чем страны ислама, разговаривает и с Западом и с Востоком не на своём, а на чужом (именно, западном) языке, не подходящем для этой цели. То есть, не отражающем адекватно специфику еврейского государства и народа. Этот язык мало подходит даже для общения с Западом, ибо Израиль находится в совершенно иных, чем в западных странах, условиях, и совершенно не подходит для диалога с Востоком, ибо этим политическим языком Израиль не в состоянии защитить свои интересы и решить свои проблемы.

То обстоятельство, что этот язык принят Израилем добровольно, делает нашу позицию ещё более ущербной, в частности, исключающей к нам сочувствие со стороны того же Запада. А если ещё учесть галутную по происхождению и не исчезнувшую в собственном государстве тягу евреев быть католиком больше, чем Римский Папа, то становится понятным, почему довольно-таки гуманный Запад воспринимает неестественное, ненормальное положение Израиля как нормальное и естественное. Живущий в условиях безопасности (относительной, но всё же неизмеримо большей, чем у Израиля) западный мир может себе позволить непонимание наших проблем, мы же позволить себе этого не можем.

Характерно, что политический язык  Западной Европы и Америки гибок: он вовсе не исключает жёстких реакций на вызовы собственным интересам. Фолкленды, бомбардировки Триполи и Багдада  более чем яркие тому примеры. Израилю же в его переговорах с президентом Сирии Асадом, аргументы которого артикулируют «катюши» «Хизбаллы», или с Арафатом, взрывающим пассажирские автобусы, предписывается терпимость, переходящая в смирение. Забавно, что Запад именно от иудейского государства требует христианского по духу поведения. Почему-то не они, а мы должны подставлять вторую щеку… и лоб… и бока. Создаётся впечатление, что христианский мир  или по-прежнему ненавидит евреев (сейчас, может быть, больше на подсознательном уровне) или – возможен и такой вариант – просто не в силах понять, почему мы держимся за какие-то жалкие клочки земли, имея реальную (то есть, финансовую) власть на биржах Нью-Йорка, Лондона и Цюриха… Что для них, в самом деле, какой-то жалкий Хеврон с могилами праотцов? Чай, не Вестминстер, не Лувр…

Израильская политическая элита изо всех сил пыжится представить Израиль в глазах европейского мира европейским, цивилизованным государством. Но Израиль не является европейским государством ни географически, ни духовно, что заметно любому взгляду, кроме взгляда из Северного Тель-Авива, застроенного виллами этой самой элиты. Данное заблуждение следует признать естественным: можно сказать, что израильская элита действительно живёт в Европе или Соединённых Штатах. Таким людям, как президент, получающий в подарок полмиллиона долларов, или сын другого президента, которому не составляет труда «организовать» для душевно близких организаций несколько миллионов долларов – таким людям, повторяю, трудно понять и ощутить близость со своими соотечественниками – сефардами с их неевропейскими традициями и культурой, а также с сотнями тысяч  репатриантов из России, тяжелейшим трудом добывающими себе заработок в две – три – четыре тысячи шекелей.

Премьер – министр Израиля Нетаниягу обязался выполнять гибельные с его точки зрения соглашения  Осло с не признающим никаких цивилизованных норм Арафатом, потому что Израиль – цивилизованная страна. Ливан, заключивший с Израилем мирный договор, разорвал его, как только в нём сменилось правительство. Даже ребёнку понятно, что договор с Арафатом может оказаться  пустой бумажкой в случае, если его наследник  посмотрит на него с иных, неарафатовских позиций. В чём состоит цивилизованность – в том, чтобы не замечать этой возможности? Только израильская политэлита  может считать подобную «благовоспитанную» слепоту цивилизованностью. Со всех иных точек зрения  такое поведение  считается безответственным, неумным и, самое главное, бесперспективным.

Это верно, что США, Франция и Англия тоже, как и Израиль, заключают договора с тоталитарными режимами. Но обратите внимание: все эти договора заключаются фактически  с позиции силы. То есть, в случае невыполнения договора тоталитарным  режимом (это не декларируется, но подразумевается и понимается обеими сторонами), указанные страны в состоянии заставить  своего контрагента  выполнить принятые на себя обязательства. В любом случае  невыполнение этих договорённостей никогда не ставит под угрозу само существование  этих (западных) государств. В отличие от них Израиль не в состоянии поступать таким же образом без огромного для себя риска. Рискуя помимо своего существования и осуждением со стороны гуманного и цивилизованного западного мира.

Еврейской религии – иудаизму – в течение почти двух тысячелетий не приходилось решать вопросы межгосударственных отношений. Но из этого следует только то, что необходимый для решения этих вопросов язык должен быть создан или, в случае, если он существует в недрах  еврейской традиции, должен быть обновлён и приспособлен для сегодняшних времени и нужд.

Как всякое современное государство, Израиль имеет свою военную доктрину, свою концепцию обороны. Военная доктрина государства есть – в другой системе образов – язык, на котором государство собирается говорить во время войны. Свою военную доктрину Израиль не копирует  с европейских или американских образцов, ибо только полный идиот не видит различий  в их и нашем военном положении. Почему же мы копируем их язык в ситуации почти военной, в ситуации не мира, далеко не мира, а в лучшем случае перемирия? Так же, как и наша военная доктрина, наш политический язык  должен быть основан на специфических – Израилю, а не Европе или США – присущих особенностях.

Израиль не обделён ни светскими интеллектуалами, ни религиозными мудрецами. Им, этим людям, если они, конечно, хотят, чтобы наш народ продолжал жить на этой земле, необходимо создать (или обновить)  и научить нас социально-политическому языку, основанному на ценностях иудаизма и учитывающему всё многообразие реалий современного мира. Кому должна принадлежать инициатива – Израилю религиозному или Израилю светскому? Я думаю, она должна принадлежать Израилю патриотическому.

Иудаизм мудр. Он мудрее нас – и верующих и неверующих. Один из крупнейших религиозных авторитетов современности – рав Кук – считал, что иудаизм, будучи творческой религией, не должен превращаться в собрание окаменевших догматов, но должен постоянно отвечать на вызов времени – его религиозным осмыслением с учётом постоянно меняющихся реалий современного мира. Если интеллектуальная и духовная элита Израиля возьмёт на себя этот нелёгкий труд, то в Израиле будет построено современное, основанное на ценностях иудаизма государство с учитывающими его особенности конституцией и демократией.

Если крестьянина, всю жизнь выращивающего виноград, переселить на чернозёмные земли, где выращивают кукурузу, и сообщить ему все премудрости этого занятия, его урожай в первые несколько лет всё равно будет ниже, чем у соседей, занимающихся кукурузой всю жизнь. Потому что они обладают культурой кукурузоводства.

Государству Израиль 50 лет – миг по историческим меркам. Руководство Израиля может быть более или менее мудрым, но у него отсутствует то, что можно назвать «культурой власти». И у нас, молодых и немолодых граждан молодого государства, нет «культуры гражданства», ибо создать собственную мы ещё не успели, а вывезти её из стран исхода – будь то Румыния, польша или Болгария, Марокко, Тунис или Алжир, Мексика, Эфиопия или Россия – не могли по причине  отсутствия оной по указанным адресам.

Как сказал философ, за короткое время не созидается национальный разум. По-видимому, и «культура государства» не создаётся за полвека. Вопрос заключается в том, успеем ли мы приобрести эту культуру.

Сыграет в этом процессе положительную роль моя статья или нет, я не знаю. Боюсь же только одного: её непреходящей актуальности.

     

               

   
 

                                                           

Copyright © 1999-2008  by Ulita Productions