Выпуск 10, 2007.  ЕВРЕИ И ИУДЕИ                 

БЕСЕДА 4

                                     
                                                                             

                        К 60-летию нью-йоркского поэта Михаила Брифа

 

Среди русских поэтов немало тех, в чьих жилах течет еврейская кровь. Но это отнюдь не делает их «русскоязычными еврейскими поэтами», и их этнические корни могут быть интересны разве что обществу «Память» да советским отделам кадров. Действительно, назвать еврейским поэтом Осипа Мандельштама или Бориса Пастернака, Давида Самойлова или Юрия Левитанского можно примерно с теми же основаниями, с которыми Пушкин может именоваться «эфиопским русскоязычным поэтом». Тот хоть про «Арапа Петра Великого» написал... Михаил Бриф – один из тех немногих, в чьем творчестве нередко звучит еврейская нота. Нота эта – искренняя и пронзительная – возникает по зову сердца, это не дань вошедшей нынче в моду «еврейской теме», а в 70-ые – 80-ые это не было диссидентским протестом против государственного антисемитизма (эти побудительные мотивы творчества – оба – одинаково пагубно сказываются на результате). Когда нью-йоркский бард Василий Кольченко поет свою песню на стихи Брифа – «Дымами стали девочки в Литве» - у слушателей перехватывает дыхание и на глаза наворачиваются слезы. «Поют на идиш девочки с небес»...  Стихи Михаила Брифа не могут не тронуть читателя: они обращены к человеческой душе и близки всем, в ком жива душа.

 

                                                                                                                                                            Ирина Акс

 

                                                                            Михаил Бриф

 

 

  REQUIEM

Дымами стали девочки в Литве,
и в Киеве, и в Гомеле, и в Польше.
С любимыми не свидеться им больше.
Одной росинкой больше на траве.

Уже не встретить юношам невест.
Те девочки давно дымами стали.
Поют на идиш девочки с небес.
Дымами стали - звать не перестали.

Ночное пенье слышишь ли вдали?
Как можно спать, смежив блаженно веки?
Нам не простят те девочки вовеки
того, что песню мы не сберегли.


        ШЛИМАЗЛ

Трусил прыгать с вышки,
из винтовки мазал.
Какой там сокол сталинский -
есть как есть шлимазл.

Но в боях под Ельней
пал он в поле чистом -
не шлимазл вовсе,
а герой отчизны.

Там и утрамбован
в общей яме братской.
Кто шлимазл, кто сокол -
где тут разобраться...


ЕДИНСТВЕННОЕ НЕБО

Страдали мы зазря ли?
Весь мир нам был - острог...
Судьба моя, Израиль,
души моей восторг.

У таинств мирозданья,
у первородных чувств
под небом первозданным
прозрениям учусь...

Его на счастье мне бы -
вблизи я иль вдали -
Единственное Небо
Единственной Земли.


 

СКРИПАЧ

Сыпал град, густой, отменный.
Мерзли баржи на реке.
Жил мальчишка довоенный
в довоенном городке.

Под фокстроты и под вальсы
городок парил, кружил.
Каждый день к маэстро Шварцу
шкет со скрипочкой спешил.


Не по возрасту серьезен,
он надежд не омрачал,
и маэстро Шварц сквозь слезы
улыбался иль ворчал...

Довоенный городишко,
льются вальсы дотемна...
Довоенного мальчишку
унесла навек война.

Звездами в небесной сини
среди прочих звездных братств
стали -
        юный Паганини
и седой маэстро Шварц.

Мстя за них, бои гремели,
полыхало пол-Земли.
Музыку спасти сумели,
музыканта - не спасли...

Здравствуй, довоенный мальчик!
Как живется на лету?
...С каждым годом мне все жальче
твою скрипку-сироту.


СПАСИБО

                Моим израильским друзьям.

Все невзгоды и злосчастья
                душу мне вконец изранили.
Доведется ль услыхать
                благую весть?
Все мои друзья-приятели
                кто в Нью-Йорке, кто в Израиле,
я один ни здесь, ни там,
                ни там, ни здесь.

Но близ моря Средиземного
                кто душе построил госпиталь?
Кто извлек ее
                из лагерей?
Буду умирать однажды,
                прошептать успеть бы:
                                      "Господи,
я - еврей,
                спасибо, что еврей..."


* * *

Представляя известную нацию,
не приемля суму да тюрьму,
я задумал, брат, репатриацию -
на пути я
        к себе самому.

Мчу без устали, страха не ведая,
праотцовскую веру храня.
И мои небеса заповедные
от невзгод
        охраняют меня.


        * * *

Своей фамилии не стану изменять.
Пускай звучит неблагозвучно и темно,
она - распахнутое в сумерки окно,
где заждалась меня Рахиль давным-давно.
Рахили горько жить на свете без меня.


БЕГСТВО

В край отцов задумал бегство.
Плащ и посох приготовь.
От злодейства и плебейства
сберегла меня любовь.

Да не та любовь, что к жизни
или к женщине, а та,
что к неведомой отчизне
путеводная звезда.

 

 

К ВОПРОСУ О СЧАСТЬЕ

 

Говорили, что мой дед был так мудр,

назубок прокашлять мог он Талмуд,

но хоть Книгу целый век он листал,

ни на йоту он счастливей не стал.

 

Внук его, я сердце водкой лечу,

по-еврейски лишь чуть-чуть лопочу,

над стихами пропадаю в глуши,

только счастье и ко мне не спешит.

 

* * *

 

Неприкаянный, вздорный еврей...

Боже правый, ведь это же я!

Потерял я любовь и друзей,

оказалась удавкой семья.

 

Злобной алчности напрочь лишен,

среди хищников жил, как в лесу.

Был кому-то я просто смешон,

был кому-то бельмом на глазу.

 

Звезд с небес никогда не хватал,

вдалеке от соблазнов кружил.

Лишь стихи про себя бормотал,

лишь стихами – единственно! – жил.

 

Вдруг смятенье на сердце легло

и прожгло мне нутро без огня.

И кружило меня, и влекло,

и крушило, ломало меня.

 

Враз иссяк стихотворства родник.

Я над сонным Гудзоном стою.

Нет вокруг ни друзей, ни родных.

Сам оплачу бескрылость свою.

 

 

* * *

 

Куплен талант на вырост,

сносу таланту нет.

Бывший еврей, выкрест,

краснознаменный поэт,

в сытости и фаворе

свой коротает век...

Что же поник он в горе

и не подъемлет век?

 

* * *

 

Поэтов

              на трагических делю

и – остальных,

              что, в сущности, не тайна.

Одних читаю

              редко и случайно,

у Маркиша  –

              прощения молю…

 

 


 

   
 

                                                           

Copyright © 1999-2008  by Ulita Productions