HOMEPRODUCTIONPOETRYMUSICARTWORKSGOSTINAYA

 

 

выпуск 5 (2003)

БЕСЕДА 4:  Земля и Земли 


Вера Зубарева

***

А в глубине – зима,
Дремучая, как елка,
Где на ветвях шары
Качает завируха.
И если не мигать,
Их сделается столько,
Что всех пересчитать
Уже не хватит духа.
А на ветвях шары –
Крутящиеся земли,
Облитые стеклом
Лиловых океанов.
И кто на них живет,
И хорошо,
И всем ли –
Уже вопрос иных,
Второстепенных, планов.
Дающее толчок возникновенью вьюги
Качание шаров –
Вот это основное.
Как образ бытия – полифония фуги
С подвижных голосов
Магической кривою.


Инна Богачинская

МЕЖ ДЕРИБАСОВСКОЙ И 5-й АВЕНЮ...

Меж Дерибасовской и 5-й авеню,
Включая транспортации в Москву,
Я так по-прежнему живу неправильно
И удивляюсь, что вообще живу.

Для всех – избранница. Для всех – кудесница.
И столько раз – законная жена!
В безрыбье меж Москвою и Одессою,
К Нью-Йорку, как весло, прикреплена.

Ещё загадочна. Ещё заманчива.
И хоть кого ещё могу зажечь:
От спелых спонсоров – до ладных мальчиков.
Но, право же, игра не стоит свеч.

Скачу по жизни я тропой изысканной,
Свободу ни на что не променяв,
И бастион свой создаю из Истины,
Что захватила мудростью меня.

Такой сверкающей, такой пленительной,
Опровергающей весь этот фарс,
Где вечно белыми всё шьётся нитями,
Где всем глобально наплевать на вас.

Где продаётся всё и покупается:
Любовь и слава. Приговор и СМИ.
Где все страдают недостатком памяти,
Где популярней «дай», а «не возьми».

Не стану больше полнится протестами.
Что толку? Всё понятно и ежу.
В забеге меж Нью-Йорком и Одессою
Я племени Небес принадлежу.

 

 Ким Беленкович

 

                                                        ОСТРОВ СОКОТРА  

                                                                                                                                                 
Вблизи пути следования суден, идущих из европейских и средиземноморских портов в страны Востока, Австралию и Западную Африку, в ста двадцати шести милях на восток от африканского мыса Гуардафуй и в ста девяносто милях на юг от Аравийского моря, расположен остров Сокотра.
В Английской лоции говорится, что несмотря на удобное расположение острова, «не имея закрытых бухт, в которых суда могли бы безопасно во всякое время становиться на якорь, и в связи с недоброжелательным нравом туземцев, уроженцев острова, он очень мало посещаем».
Среди моряков ходило немало легенд о «коварных нравах» жителей острова. Говорили, будто огни, которые моряки пытались установить для ориентации кораблей на приметных местах, туземцы переставляли и сбивали с толку капитанов судов. А когда судно из-за этого попадало на камни или рифы, грузы с него растаскивались, а команда уничтожалась. Говорят, будто в тридцатых годах одно английское судно село на мель вблизи острова, и туземцы на самодельных пирогах пытались напасть на команду, но были отогнаны шлангами, через которые был пропущен горячий пар. Однажды, по рассказам, для охраны и обслуживания навигационного огня на острове было оставлено несколько человек, но через несколько дней огонь был разрушен, а люди бесследно исчезли.
   Понятно, что команду нашего судна живо интересовал остров, о котором ходило столько слухов, частично подтверждающихся английской лоцией — энциклопедией моряка. Интерес этот был тем более понятен, что вскоре мы должны были проходить не далее, чем в 30 милях от берегов острова.
   Сразу же по выходе из Аденского залива, мы почувствовали дыхание летнего муссона, обычно начинающегося в Индийском море в июне. Вечером ветер внезапно усилился и к полуночи разыгрался шторм. Временами порывы ветра достигали ураганной силы, в воздухе неслись водяная пыль и пена, срываемая с гребней волн. Рядом с нами шла зверобойная шхуна. Вдруг из репродуктора раздался встревоженный голос- капитана шхуны:
- Алло, алло... Вышла из строя машина... Устранить повреждение не удается, прошу взять нас на буксир.
С большим трудом удалось подойти к шхуне и подать буксир. Выяснилось, что для устранения неисправности понадобится не менее трех-четырех суток. Решили идти к острову и стать на якорь.
   К утру показались зазубренные вершины живописных островных гор. Медленно приближался берег. Обрывистые утесы, достигающие высоты более ста метров, сменялись плодородными зеленеющими долинами, самая высокая гора Джабаль Хаджиер была скрыта туманной дымкой. Прошли мимо столицы острова -Тамриды, насчитывающей до тысячи жителей. Белые здания дворца султана и мечети выделялись среди хибарок, окруженных рощами финиковых пальм.
Под прикрытием острова море оказалось спокойным и только сильный ветер напоминал, что в открытом море бушует шторм. У самого берега ветер стал значительно тише.
В двенадцати милях на восток от Тамриды, в небольшой открытой бухточке, стали на якорь. До берега было чуть больше мили. В долине, сжатой горами, протекала речушка. Сейчас, в жаркое время года, она обмелела и отделялась от моря узким перешейком. В долине реки, вдали, зеленела финиковая роща. Справа и слева виднелись хижины.
   У самого берега двое местных жителей на лодке, напоминающей пирогу, ловили рыбу. Вся команда высыпала на палубу, разглядывая людей, о которых так много говорили в последнее время.
Островитяне были среднего роста, худощавые. Всю их одежду составляла лишь повязка на бедрах.
   — Бач, хлопцы, а БОНЫ на дикарей не похожи. Люды, як люды,— с разочарованием воскликнул боцман Пархоменко.— Брешут, ма-буть, англичане.
   Третий помощник капитана Анатолий Волыхин, внимательно читавший лоцию, рассказал, что остров населяют племена арабского и африканского происхождения и бедуины, живущие в горах. Количество населения по одним данным равно двенадцати тысячам человек, по другим—пяти тысячам. Единственное, чем островитяне связаны с остальным миром — это незначительная торговля. Сюда приходят небольшие парусники с аравийского берега. Рис, кофе, продукты питания обмениваются на алоэ,
произрастающее на острове в большом количестве, и другие травы. Здесь растут маис, индиго, каучуковые, драконовые и некоторые другие твердые породы деревьев. Из домашних животных островитяне разводят овец и коз. Письменности нет. Денег у них тоже нет, и торговля ведется путем товарообмена.
   На острове никто из русских еще не бывал.
   На берегу собрались люди. Вначале из хижины вышло двое мужчин, затем к ним стали присоединяться другие. Вскоре человек 15 собрались на песчаном берегу. Они стояли кучкой и молча смотрели на пришельцев.
   Валентин Анисимов, радист, и остальные члены экипажа знаками приглашали рыбаков подойти к борту. Наконец, те медленно, все время оглядываясь, начали подгребать к судну. Когда до борта оставалось метров 10—15, они как-будто испугавшись чего-то, повернули н быстро начали грести к берегу. Лодку вытащили на берег. Несколько минут длилось совещание, затем от берега отделилась большая лодка, и снова стала приближаться к судну.
   Туземцы о чем-то поговорили между собой, осмотрели нас внимательно и. видимо, поняв, что мы не собираемся причинить им ничего плохого, подошли к борту. Один из них был постарше и носил на голове повязку. У двоих других на шее висела кость в виде буквы «П». Позже мы узнали, что она предназначена для зажимания носа во время ныряния. На дне лодки лежала спиральная открытая ракушка с розовым отверстием. Матрос Дзюба попросил ракушку и старик подал ее. Ракушка радовала глаз нежными переливами красок от красно-розового до снежно-белого. Повар дал им хлеба и знаками попросил передать посуду для второго. Один из них достал со дна лодки выдолбленную деревянную миску и подал ее повару. Они попробовали хлеб и он, видимо, понравился. Второе тоже пришлось по вкусу. Туземцы с жадностью осушили миску, затем старик облизал ее и вымыл за бортом. Толпа на берегу не расходилась и о чем-то оживленно разговаривала. Лодка отошла к берегу. Там, выслушав, очевидно, информацию «парламентеров», люди разошлись по пляжу и начали что-то собирать, после чего к нам направилось уже три лодки.
  
- Держись, хлопцы,— сказал со смехом боцман,— зараз людоеды будут брать на абордаж советских моряков. Готовьте шланги с паром для отражения атаки.

   Все рассмеялись.
   Когда лодки подошли, на дне каждой из них было множество всевозможных ракушек различной величины, форм и расцветок. Попадались большие створчатые, перламутровые, спиральные, красные и белые кораллы, напоминающие фантастические карликовые деревца без листвы.
   На одной из лодок оказалось две больших рыбины до полуметра длиной. Туземцы предложили их нам. Повар с удовольствием принял подарок. После этого, островитяне до самого отхода регулярно снабжали нас рыбой. Рыбу они ловят удочками и ставят в воде большие, плетенные из каких-то растений, клетки, в которые рыба может забраться, но выйти не может. Рыба здесь — всевозможных размеров и самых необычайных цветов: красная, болотистая, зеленая, желтая с красными пятнами, с вертикальными и горизонтальными полосами. Попадаются великолепные омары, отливающие всеми цветами радуги. Привезен был и морской еж с шершавой кожей и клювом вместо рта. Но на палубе из клюва начала выделяться слизь и вода, еж обмяк и потерял свой первоначальный вид.
    Вода у острова кристально чистая, в тихую погоду дно видно на пятнадцать-двадцать метров. Для наблюдения за дном при ловле рыбы островитяне пользуются нехитрым приспособлением, состоящим из деревянного ящика без верхней крышки. Вместо дна в ящик вставлено стекло. Ящик ставится на воду, человек держит его обеими руками, а голову опускает в ящик. Предметы и рыба на дне видны очень отчетливо. Позже подобное приспособление мы видели у японских рыбаков острова Амамио-симо, с той лишь разницей, что японцы вместо ящиков применяют кадушку без дна.
Весь день туземцы простояли у судна. Мы угощали их едой, сахаром, пытались говорить, но объясняться удавалось только на одном языке — языке жестов.
Моряки дарили своим новым знакомым трусы, майки и другую одежду. Они все это принимали и весьма забавно благодарили. Один из них появился на лодке с мальчиком лет трех. Он оказался смелее других и попросил разрешения посмотреть судно. Получив наше согласие, он с ребенком зашел в кают-компанию. Все здесь удивляло его: и красная бархатная скатерть на столе (он несколько раз потрогал ее руками и все причмокивал языком), и посуда, и мягкая мебель. Но приемник привел его в ужас.
Едва только включили приемник, загорелась шкала и зеленый глазок настройки, он насторожился, а как только из ящика раздалось громкое шипение и музыка, он в страхе выбежал из кают-кампаний и стоило больших трудов успокоить его. Вскоре он свыкся с обстановкой, подружился с ком;. -:мя его было Абдул, или что-то в этом роде. Так мы и называли его.

На ножке у ребенка зияла гнойная рана с воспаленными краями. Валя Анисимов промыл рану раствором марганцовки, засыпал ее стрептоцидом и аккуратно перевязал чистым бинтом. Абдул доверчиво наблюдал за всей этой операцией.
   Слава о медицинском могуществе Валентина разнеслась среди туземцев мгновенно. Многие из них приплывали к нему с просьбой помочь то от головной боли, то от боли в желудке, то перевязать рану. Валя добросовестно выполнял добровольно принятую на себя обязанность.
   К вечеру лодки ушли на берег. Последним отплыл Абдула. На берегу у хижин зажглись и вскоре погасли костры. Берег погрузился во мрак.
   Каждое утро на восходе солнца Абдул с сыном привозил свежую рыбу. Он уже свыкся с обстановкой корабля. Мы пытались узнать у него были ли здесь когда-либо корабли и высаживался ли кто-нибудь на берег. Он долго не мог понять, что нас интересует, а когда понял, ответил отрицательно.
   Он ничего не знал о мире, лежавшем за пределами острова, о существовании Москвы, Советского Союза и других стран.
На третьи сутки, убедившись в расположении островитян, капитан разрешил спустить
катер и сойти на остров. В катер село восемь человек команды и Абдул. который согласился быть нашим проводником. Через десять минут нос катера ткнулся в песчаный берег острова. Прекрасный песчаный пляж тянулся вдоль берега, составляя узкую береговую полосу шириной 50—60 метров; выше шли крупная галька, обломки скал, и, за исключением долины реки, протекающей в ложбине, берег — скалистый с многочисленными пещерами. У подножья гор раскинулись хижины туземцев.
   Наша группа под предводительством Абду-лы начала подниматься вверх. При виде нас какие-то человеческие фигурки поспешно покидали хижины и скрывались в скалах. Между скал росли странного вида карликовые деревья с гладкой корой, напоминающие собой гигантскую морковь хвостом кверху.
   Подошли к хижинам. Жилье представляет собой постройку в рост человека, сложенную из необработанного камня и крытую пальмовыми листьями. Окон нет, есть только отверстие для входа. На земляном полу — плетенные из пальмовых листьев циновки, большой глиняный кувшин для воды и несколько деревянных мисок. Но что удивило нас больше всего — это отсутствие женщин и детей. Тогда мы сообразили, что бежавшие в горы человеческие фигурки и есть испугавшиеся нас женщины, забравшие с собой маленьких детей.
   Мы шли дальше. Солнце приближалось к зениту и стояла страшная жара. Тропинка, поднимавшаяся в гору, была усеяна острыми камнями, но Абдул, хоть и босой, видимо не испытывал затруднений. Прошли еще одно селение. Полтора десятка хижин приклеились к скалам, но из жителей встретили только двух стариков. Абдул подошел к одному из них и они довольно странным способом поздоровались: оба взяли друг друга за плечи и потерлись носами. Он о чем-то оговорил со стариком, затем пошли дальше.
   Тропинка спускалась вниз к пальмовой роще. Здесь, под тенью деревьев у реки мы сделали привал. Плоды финиковых пальм только созревали и Абдул с ловкостью кошки взобрался на пальму, чтобы сорвать спелых плодов. Заросшие зеленью берега реки давали обильную пищу для рыбок и беспозвоночных, в изобилии плавающих в воде. Вода на вкус была чуть солоноватая, но вполне пригодна для питья.
   Отдохнув в роще, мы перешли вброд реку и, поднявшись по тропинке, внезапно снова очутились перед хижинами. Местность была пустынна и лишь кое-где, на выжженной солнцем земле, между камней пробивались пожелтевшие
растения. Вдруг Абдул, который шел впереди нас, поспешно прыгнул в сторону. Мы насторожились. В тени каменной глыбы мы увидели большого лохматого паука. Ядовитый паук—объяснил Абдул. Оказывается, на острове водятся ядовитые пауки — сколопендры. Мы двинулись дальше, внимательно смотря под ноги. Вот и селение. У домика на циновке сидел старик и беспокойно поглядывал на незнакомцев. Абдул поздоровался с ним, поговорил о чем-то и тот пригласил нас сесть рядом на циновке.
   Женщин в селении так же, как и в прежних, не было. Старик объяснил, что если женщина увидит постороннего мужчину, то у нее пропадет молоко. Попытка сфотографировать старика не увенчалась успехом. Едва он увидел наведенный на него объектив, как с несвойственной для его возраста бодростью, вскочил с циновки и скрылся в хижине. Даже уговоры Аб-дула не подействовали.
   Из одной хижины выглянул молодой туземец. Валентин попросил у него воды. Он ввел нас в хижину. Валентин напился из глиняного кувшина. На стене висел музыкальный инструмент — что-то наподобие бубна. Долго хозяина упрашивать не пришлось. Он стал играть, ударяя по бубну то кулаком, то раскрытой ладонью.
   Ваня Ободков случайно раздвинул циновку над входом в следующую хижину и остолбенел от неожиданности: в. углу хижины, прижавшись друг к другу и с ужасом глядя на него, сидело человек пять женщин и несколько детишек. Ваня подозвал знаками одного малыша и протянул ему конфетку. Мальчик взял ее в рот. Вкусно! За ним подошли и остальные дети. Ваня отдал весь запас конфет и подошел к нам.
    Распрощавшись с хозяином, мы удалились. Оглянувшись назад, увидели, как из закрытой циновкой хижины выглядывает то одно, то другое любопытное женское лицо. Видимо, женщина всегда остается женщиной — любопытство превышает страх.
    Мы возвращались к катеру другой дорогой. Кое-где паслись овцы и козы. Направо сворачивала в горы крутая горная тропа.

Что там за люди живут? Мы спросили у Абдула. Он понял, что мы хотим подняться в горы и энергичными протестующими жестами начал убеждать нас не ходить туда, повторяя одно и то же слово «скотра». Что он этим хотел сказать? Быть может наверху жило племя, враждующее с поселенцами долины?
    Солнце близилось к закату, когда мы возвратились на берег. От долгого хождения во всем теле чувствовалась усталость. Ныли ноги, и мы с удовольствием растянулись на бархатном песке пляжа, ожидая катер.
    На прибрежных склонах ползало бесчисленное количество крабов. Тут же на берегу валялись выброшенные морем ракушки и кораллы.
    Подошел катер и мы, простившись с Абду-лой, благополучно добрались до судна. Утром следующего дня снялись с якоря. Медленно тонул за горизонтом остров, о людях которого мы раньше имели такое превратное представление.

 


Вера Зубарева

ДОМ-КОРАБЛЬ: ПОЭЗИЯ СКВОЗЬ ПРИЗМУ ЖИЗНИ

Я не сторонник того, что искусство отображает жизнь. Я также не сторонник того, что жизнь подражает искусству. Для меня жизнь и искусство также неразрывны как форма и содержание, поскольку жизнь есть постоянное сотворение форм на всех уровнях, от микро до макрокосма, и всё во вселенной направлено на создание причудливо меняющегося полотна мироздания. Бог ли, человек ли, камень ли, птица ли – всё, хотя и в разной степени, вплетает свой узор в канву вечности.
Поэт и художник делает то же, что и остальная природа – создаёт собственный мир отношений между всем сущим и не-сущим, мыслимым и немыслимым. И моя поэзия не является исключением. Порой она переносится в мир житейских отношений, но и тогда не превращается в фотоальбом, лишь делается ближе и доступней по замыслу тем, кто не уносится мыслью в безначальность космоса.

В дождь сильнее привязанность к дому
Дольше улицы вьются к теплу,
Придается значенье подъему
И разрытой трубе на углу.
В дождь все земли приходят к единству
По слезе, по струе, по реке –
По земному размазавшись диску –
И молчат на одном языке.
Как с педали не снятая нота,
Резонируют капли в окно.
В дождь всегда вспоминается что-то,
Что, казалось, просохло давно.

…Жизнь в маленькой кухне с окном на соседнюю пятиэтажку, похоже, подходила к концу. Тетрадь уже несколько дней задумчиво лежала на кухонном столе и смотрела на лампу своими пустыми страницами. Комнаты были почти разобраны, а чемоданы почти собраны, но лёгкость комнат всё равно перевешивала пузатость чемоданов, потому что в команатах обитала вся прошлая жизнь. Всё уже решено, но от этого не становится понятнее, как переступить, переплыть, перелететь через то, что навсегда слито с тобою.
Где-то тихо движется отец – никогда, никогда он так тихо не пересекал комнат! – и буйно бегает по освободившемуся пространству ребёнок – и он так никогда не разыгрывался раньше. Мы покидаем отца, который приедет позже, всего через год, но этот год будет уже не годом, а вехой, эпохой… Время меняется на глазах вместе с пространством, лопается по швам, и сквозь него прорезаются звёзды, совершенно не те, к которым мы привыкли. Отцу не страшно – он знаком со всеми звёздами в разных частях земного шара. Так мне хочется думать, иначе – никогда не оставить этой кухни и навсегда прирасти к табуретке у стола с побледневшей тетрадью.
Звоню Ахмадулиной. Книга моих стихов с её предисловием, готовившаяся к печати, уже никогда не выйдет в Одессе. Она поднимает трубку.
- Я попрощаться.
- Верочка, всё будет хорошо, - без лишних вопросов тут же отвечает она. – У вас всё будет замечательно, - повторяет она уже с другой интонацией, как будто знает то, чего не знаю я.
Ну, всё. Теперь только нужно пережить глаза отца в момент прощания. Одиннадцать вечера. Собираются друзья. Приходит Елена Куклова, ведущая актриса Одесской Филармонии, наша добрая приятельница. Вместо традиционного прощания – чтение стихов. Лена открывает мою рукопись с предисловием Ахмадулиной и читает. Ночь медленно наполняет комнаты чёрными чернилами. Ребёнок уснул на чемоданах в ожидании автобуса.

1.
Дом начинён до отказа друзьями.
Три часа ночи. Последний друг –
самый забытый, самый, самый,
из детства, из глупостей, с кем адресами
никогда не обмениваются, и не испытывают мук
по этому поводу (следуя нормам
общепринятым – было и нет),
раскручивая на палке растопыренный кед,
решится,
войдёт.
И дом будет взорван.

2
Вена ещё далека.
Автобус подъехал к дому.
Каждому – два глотка
Воздуху или рому
Из опухолевых фраз,
Растущих в том, характерном
Направлении для метастаз.
Автобус заводится в нервном
Стремленье рвануть.
Сейчас!..

3
Посредине чёрной ночи –
Руки поднятые ввысь.
Посредине чёрной ночи –
Кто простись, а кто – молись.
Посредине чёрной ночи
То ли падал, то ли плыл
Дом опустошённый отчий
Сквозь ладоней млечный тыл.
Восклицанье «Вена! Вена!»
Заставало вновь врасплох
И, как скрытая каверна,
Прожигало каждый вдох.

4
Автобус юлит над обрывом.
Дорога к границе – что к Господу на суд.
По таким неправдоподобным извивам
Лишь ангелы смерти преставленного несут
По его же замирающим мозговым извилинам.
Каждый чувствует себя распиленным
Или расколотым вследствие грандиозной аварии
На левое полушарие
И на правое полушарие.

Эти стихи напишутся позже, в Италии.
Всё. Дорога катит вперёд, а ты смотришь назад. И это вопреки себе же самому, стремящемуся вперёд и выбирающему дорогу.

«Люди покидали Россию, люди покидали Украину, люди покидали, покидали, покидали… Их дома какое-то время смотрели остекленевшими взглядами на подмерзающие сумеречные дороги, как смотрит недолго тело вслед душе. Но вскоре окна теряли интерес ко всему внешнему и, вытянувшись по стенам, равнодушно и мутно отражали улицы.
Люди покидали свой обжитой мир, а он всё равно вскакивал в последний миг на подножку автобуса и прижимался к коленям сумками и одеялами.
- Господи ты, Боже мой! – вздыхал кто-нибудь во сне, ощущая тепло этого сбежавшего и прильнувшего мира.» («Пески Нахэма» из книги «Дом и его обитатели»)

Дом – один из центральных образов в моей поэзии и прозе. Его символика сближена с древом жизни, с мифологическим космосом, где бытие проникает быт, видоизменяет его и поднимает на уровень осмысленности. Осмысленное бытие Дома делает его обитателей значимыми и самодостаточными, неподвластными разрушительному воздействию стихий. Само перемещение в пространстве - это движение не из Дома, а с Домом. Но происходит это отнюдь не автоматически. Процесс обрастания Домом так же медленен и мучителен, как процесс возвращения в себя после длительного беспамятства.
…Стою под ночным итальянским небом с его низкими звёздами и стараюсь отыскать ту маленькую звёздочку, всегда сопровождавшую меня в Одессе. Либо смотрю не туда, либо мир значительно сместился с оси. Смотрю ещё раз. Ничего нет. Потеря звезды всё равно, что потеря отражения в зеркале.

Страшно не то, что оставлен дом
И роздано прошлое неизвестно на чью потребу,
А то, что чувствую себя, как фантом,
Меж созвездий, расставленных по новому небу.
Каждый мой последующий шаг
Всё дальше уводит от привычного ориентира,
А инакомыслящий Зодиак
Переворачивает основы мира.
Закрываю глаза, возвращаю себе небосвод,
Где созвездия – как бесформенные скопления.
Ночью звёзды России не складываются в аккорд,
Коль от каждой отлучают гения.
Итальянское небо, в котором себя не найти,
Хоть возьми телескоп и обследуй квадрат за квадратом.
Так умерший, проплавав ещё в бытии,
Не поняв, что к чему, не расспавшись на клетку, на атом,
Наконец-то умрёт, потрясённый, возле белых зеркал.
Белых-белых, как шок отразившихся близких.
Так и я, задрав подбородок, чтоб исполнить вокал,
В этом зеркале жизни не вижу самой вокалистки.

Помню, как уже будучи в Америке, я послала Инне Богачинской эти стихи, написанные в Италии. Она откликнулась на них с восхищением, а потом часто цитировала строчку из них на свой лад: «меж созвездий, расставленных по чужому небу».
- Инночка, - поправляла я, - не по «чужому», а по «новому».
- Нет, - отвечала она, известная своей блестящей памятью, - для меня – «по чужому».
И это принципиальная разница в нашем мировосприятии. Я никогда не подхожу к неизвестному с точки зрения оппозиции «свой-чужой». Моему Дому категорически противопоказаны подобные отношения с пространством и временем.
Вообще же, мой Дом – это корабль, плывущий в туманностях и млечностях жизней, однажды посетивших его.

В этом доме,
Как в старинном альбоме –
Много комнат-страниц,
И предметов, и лиц –
Каждый день всех приветствуй и помни.

Он растёт в ширину, высоту и длину,
Этот дом, никогда не идущий ко дну,
Не меняющий курса корабль.
Он несёт в синеву за главою главу,
И покуда живу – он всегда на плаву.
Лишь со мной только встанет на якорь.

Первые месяцы жизни в Америке… Посторонним вход не воспрещён, но от этого не перестаёшь чувствовать себя посторонним или, точнее, - сторонним: ты – сторонний наблюдатель, который, хотя и окружён новой жизнью, но ещё не включён в неё. Ты ходишь по улицам и магазинам, и предметы разглядывают тебя, как диковинку, и хотят познакомиться с тобой поближе, понять, что ты за штука.

Вечер в комнаты уплыл
С видом домочадца.
Ель качнулась у перил,
Думала подняться,
Посмотреть хотя бы раз,
Как живётся там у нас –
В нашем надземелье.
Всё равно, что мир теней,
Не имеющий корней,
Были мы для ели.

…Так и не вошла ко мне.
Равлик-павлик спал в чалме.
Пела церковь на холме.

Ощущение собственнй инопланетности было особенно остро в первую зиму, которая лавиной накатила на город, затихший на своём непонятном языке. Был январь, начало года, которое совпало с началом нашего переселения. Мы – переселенцы, блуждавшие по вселенной в поисках своего пристанища. Вот оно, наше пристанище, плотно облепленное то ли снегом то ли инопланетным небом, выпавшим с утра на город. Если бы хоть строчку написать! Тогда бы пристанище медленно стало превращаться в дом. Я знаю, знаю наверняка. Но строчка не пишется. Белизна инопланетного листа погребла все строчки…

Строка не выписывалась,
а разглаживалась вдоль,
Как график затухающего сердца,
И предметы в комнате умножались на ноль
Их бессловесного владельца.
Начинался снегопад
На планете Нептун.
Подгулявший прадед
Залезал в карету.
Астроном
С расстояния в тысячу лун
Наблюдал за ним
И стряхивал сигарету.
Пепел скапливался
На поверхности Земли,
И ветер сдувал его в открытое пространство,
Засыпал планеты и наезженные колеи,
Для воскресших не оставляя шанса.
Комната зияла посреди миров,
Как след от недавнего инфаркта
В результате нерассчитанной розы ветров
В середине марта.
Хлопья мельчили под фонарём,
Словно поколения под оком истории,
И восстанавливались в конус, остриём
Направленный в пол обсерватории.
Ветер целился, как старомодный актёр,
И повышал нарочито голос
Перед тем, как дунуть в упор
В пепловидный конус.
И хозяин дома приникал к стеклу,
Когда ветер атаковывал дом с фасада,
И представлял кого-то,
Кто катил во мглу
Инопланетного снегопада.

Фантасмагория продолжалась. Лето накатило той же сумасшедшей лавиной, что и зима, с той только разницей, что лавина состояла из ярких цветений и огненных насекомых, облепивших окна и деревья, и плотных небес, выкачавших воздух из лёгких покрытого испариной города.

Ныряет ночь
В узорах и изломах
Под тяжесть разодетых насекомых.
Пан-бархатом обшитое крыло
Дородной бабочки даёт внезапно промах
И возмущённо бьётся о стекло.
Феерии бессчётных светляков,
Что мчатся на огни особняков,
И разлетаются на мелкие осколки,
И сыпятся на травы и на ёлки.
Достигнуты заветные места.
Но как же и кому досталась та,
Другая жизнь, в нехитром до-мажоре
Проигранная запросто, с листа?
Опасный аромат любви и скорби
Разлит по дому, и жуки-гиганты
Штурмуют окна замкнутой веранды,
Запаяной, с их точки зренья, колбы,
Откуда ты, должно быть, происходишь –
Второй судьбы искусственный зародыш.

Ощущение искусственности собственного второго зарождения не покидало в течение всего года и закончилось только с приездом отца, когда вдруг пришло осознание, что это всё незаметно стало домом, по комнатам которого теперь нужно провести его, вновь прибывшего. Следующее лето уже не было столь оглушительным, оно больше не накатывалось на Дом в стремлении снести его буйностью форм и красок. Дом постепенно прорастал корнями в новую почву, в которой зарождалась красота.

Настежь окна. В комнате прохлада.
По ту сторону большого дома –
Пекло, раскаленный блок фасада
И травы горелая солома.
За окном блуждает сад по стенам
Крохотного дачного квадрата,
По зелено-золотистым венам
Льется магма солнечного яда.
Слепо разбегаясь, с долгим соло
Хлещет муха по оконной раме.
Будто дети, разыгрались пчелы
Возле чашки и горшков с цветами.
Полумрак в зашторенной гостиной,
Чуть скрипят рассохшиеся стулья,
И на полке Бог с лозою винной
Пролил кубок на венок июля.

На новой земле мир пошёл навстречу Дому, а Дом – навстречу миру. Помню, как-то раз мы гуляли с мамой по парку в Филадельфии, и она вдруг стала рассказывать о том, как будучи ребёнком лежала в траве и представляла себе тайную жизнь цветов и насекомых, придумывая различные истории с приключениями и интригами. Это был момент, перевернувший моё видение мамы. Как в сказке о золотом ключике, за привычной картинкой очага оказалась дверца, ведущая в мир неведомый…
Что остаётся в памяти, после того, как наши родители покидают нас? Внешние эпизоды? Да, и они дороги нам, поскольку слиты с нами, нашим детством, юностью и взрослением. Но ведь помимо внешних событий, помимо привычных вопросов об учёбе, работе, а позже – внуках, было ещё что-то, вернее – ещё кто-то, созерцающий звёзды и морские приливы, и уносящийся мыслью за пределы обыденного..
Когда-то Наталья Васильева, литературный критик, заметила, что в моём творчестве много метафор, связанных с миром насекомых и трав.
- Откуда это? – поинтересовалась она.
- Не знаю, - пожала я тогда плечами.
А теперь вот волшебная дверца отворилась, и я оказалась на нашей с мамой изумрудной планете с бархатными бабочками и прозрачными стрекозами, и случилось это после того, как я начисто отказалась обсуждать житейские темы во время нашей прогулки… Так я обрела ещё одну комнату своего Дома – самую драгоценную.

Посвящается маме

Цветы, уют, твоя рука,
Стихов листающая томик.
Как это просто всё, пока
Со мною движется бок о бок.
И буднично звучат слова,
Привычны все твои заботы.
Я знаю всё, чем ты жива.
Но значит ли, что знаю, кто ты?
О, связей родственных тупик,
Зацикленность на ежедневном,
Обыденности жёсткий лик,
И быт общений, ставший пленом!
Окаменевшие черты
Знакомых, но давно не близких,
Слагают царство обелисков.
А я хочу туда, где ты,
Чтоб головою к голове,
Прищурясь, сквозь росы обломок,
В чьей призме слиты мать, ребёнок,
Владеть вселенными в траве.

Наверное, это и есть самая большая близость – слушать мир на одной волне. Это то, что делает дом – Домом, невзирая на перемену места и образа жизни.

Перемена места – что перемена погоды.
Переживаешь не перелёт или переезд.
Переоценка бывшего – вот роды,
Которыми завершается собственный арест.
Это – внутреннее предоление пространства,
Как движение к Шамбале или Исход,
Или переход из язычества в Христианство,
Или наоборот.
Это путь растения
От озёрной кувшинки до Лотоса,
Путь сомнения –
От клокота крови до Голоса,
Путь свершения –
От «аз-буки-веди» до Логоса.



Инна Богачинская


МОЛИТВА ОБ ОДЕССИТАХ

Этот город растил меня
на побережьях крутых.
Погружал в светотень
филармонии и подворотен.
Тасовал мизансцены.
Верстал послужные листы,
Проникая в мой мир,
что хронически наоборотен.

Этот город меня обучал
ремеслу маяков,
Освещающих путь
в непогоду, в разлуку, в затменье,
Когда проблеск надежды
скитается так далеко,
Что не верится в то,
что однажды блеснут перемены.

Этот город хранил меня
в пик поражений и травль.
Врачевал от укусов, предательств,
любви и прощаний.
Посвящал в тайники сердцебиенья.
В законы двора.
Выносил, как волну после шторма,
на берег песчаный.

Город скорбно меня провожал
за далёкий рубеж.
Полыхали зрачки.
Кровоточили толки кривые.
Но через десятилетья
позволил вернуться к себе.
Под тепло своих крыш
и на солнечные мостовые.

Я кружу по бульвару.
Ныряю в протоки аллей.
Прогнозирую встречи.
Читаю любимые лица,
Что представились незаменимей,
мудрей и милей.
Я пред ними в долгу.
И за них не устану молиться.


Я прошу тебя, Господи, денно и нощно:
Облегчи их подчас непосильную ношу.
Дай тепла им зимой. Дай без засухи лета.
Озари их надеждой, что песня не спета!
Пусть хватает им юмора, хлеба, зарплаты,
И пускай наконец-то отстроится театр.
И чтоб телефонные связки не рвались,
Чтобы город во мраке не слеп, как в подвале,
Чтоб сердечные реки не вышли из русла,
И чтоб не было пасмурно в душах и грустно.
Чтобы парус белел. И чтоб все были сыты.
Помоги им, Господь! Ведь они - ОДЕССИТЫ.

Микки Вульф

АВТОБУС

Когда ездишь на работу одним и тем же номером в одно и то же время, вокруг тебя заводятся, как блохи, неоформленные знакомства. Не пройдет и нескольких дней, лица станут узнаваемыми, одежды – привычными, взгляды – встречными. У каждого – излюбленное местечко, своя газета или книжка, своя манера глядеть в окно или готовиться к выходу. Чем больше люди отличаются друг от друга, тем легче запомнить их сообща.
Общительные вскоре начинают отвечать кивком на кивок и разговаривать без слов. Очередная по радио кровавая сводка почти не вызывает комментариев. Переглянешься, вздохнешь, пожмешь плечами... но едем дальше. В пять утра – новости, в пять ноль пять – птичий, вроде бы в лесу, щебет, потом гул мотора заглушает сочную, приторную, как оранжад, трепотню диктора, поворот, светофор, перекресток, больница, площадь, поворот, пять пятнадцать, светофор, эстакада, а там уже и небо светлеет: приехали...
Время и место в автобусе идеально складываются в однообразный ритмический орнамент: я знаю, какой водитель и как осадит на подъезде к остановке и будет ли у него в руке стакан кофе, знаю, кого и на каких местах увижу в салоне, знаю, где сядет хорошенькая, чуть прихрамывающая пассажирка в обтягивающих джинсах, входящая после первого поворота, и догадываюсь, что скажет ей откровенно влюбленный в нее пожилой пожарник в вязаной кипе, загодя всматривающийся в темноту.
Я вижу, как завязываются автобусные интриги и скандалы, узнаю настороженные взгляды, которыми обмениваются люди, когда мы катим через предутренний арабский Яффо, привыкаю замечать смешные, противные или милые черты своих спутников. "Превозмогая обожанье" – это, извините, Б.Л. ляпнул в поэтическом умилении, боготворить тут некого, но все же есть, есть нечто в этом избранном обществе не высшего, но зато первого, самого раннего разбора, когда оно, ни в одном качании салона себе не изменяя, формируется от остановки к остановке, приобретая некое единство – чего? Приговоренности к новому дню и – что стало отчетливо проявляться в последние месяцы – к вероятной совместной гибели. Опасность сближает, не правда ли?
Впрочем, преобладает оптимизм. Верующие – их на весь маршрут наберется человек восемь – дружно шевелят губами, уткнувшись в требники и псалтыри, но даже они ловят краем глаза влетающего в салон сухенького, как изюмина, старикашку, всячески демонстрирующего сосредоточенность на своем благочестии: он неизменно пробегает вовнутрь стремительно семенящей топающей походкой (как, бывает, бегают дети, когда родители спят после обеда), держа глазами на мушке полураскрытую книжку псалмов. Я уж было преисполнился профанного к нему почтения, но, пару раз обернувшись, заметил, что, едва сев, он засыпает, опять же по-детски опершись на собственный кулачок. Кто его знает, может, всю ночь молился? Не за меня ли?
Большинство пассажиров – пассажирки, уборщицы банков и контор; мужчины – шомеры, администраторы, работяги, лавочники, реже – солдаты и солдатки. Встречаются и маргиналы: один, средних лет, с блестящей лысиной и сумрачным взглядом, ездит со свернутым в рулон и поставленным на попа тяжеленным ковром. Если ковры каждый день разные, за год он перевозит штук триста. Если, впрочем, одинаковые – тоже. Выходим мы на одной остановке, но он исчезает в полутьме, как Мефистофель. Интересно бы, хоть и не страсть как, понять, что он с ними делает. Моя фантазия тут бессильна.
Другой, тоже не миллионер, ежедневно меняет шляпы. Здесь, правда, цикл повторяется: их у него не больше пятнадцати, причем преобладает та, у которой на ленте написано нечто завлекательное про мондиаль-98.
Третий был в Союзе актером, не высшего, конечно, разбора. Здесь он что-то совсем другое и, кажется, закладывает за воротник. Голос у него поставленный, с модуляциями, дикция прекрасная и манеры... ну, представьте себе лорда Астора, уступающего место в своем "роллс-ройсе" переходящей через хайвэй старушке.
А в общем, про Израиль зря врут, что это страна бездельников. Наоборот, сплошь трудоголики, начиная с меня и кончая прочими пассажирами, иначе куда бы нам так торопиться? Эта компания не хуже любой другой представляет страну в разрезе – со всеми ее неприятностями за вычетом нескольких удовольствий.


Ольга Збарская

Исповедь Статуи Свободы
Откровенность – вовсе не доверчивость,
а только дурная привычка размышлять вслух...
В. Ключевский.

По плечам струятся складки меди,
По щекам – ноябрьская слякоть,
Я для вас - блистательная леди...
Мне ль дождями слёз осенних плакать?

Больше сотни лет рассвет встречаю
В лоне Богом избранного места,
В колыбели снов своих качая
Вас вдовой и вечною невестой.

Корни иммигрантские вплетаю
Я в свою французскую породу...
По отцу – Бертольди, величают:
“Миру свет несущая Свобода”...

Отпущу в эфирность голубую
Весь реестр ваших откровений,
Что в гирлянде сладких поцелуев
Скрыли вы по воле провиденья.

Стоны новорожденного снега
Под пятой неистовых реалий
Подстрекают к вечному побегу,
Плюща душу сквозь каркас из стали.

Мне бы скинуть медные одежды,
Погрузиться в жизни атмосферу,
В мир, где ищут гений и невежда
Счастья самоцвет в судьбы пещерах,

В мир, где полюсами породнились
Жизни феерические соты,
Звуки и цвета соединились
В лейтмотив, что строят люди-ноты.

Беженцам, рождённым вне октавы,
Спесь пришлось немного поубавить,
Греясь в жалких отголосках славы,
Под откос тщеславие отправить,

Откромсать былые убежденья
И на свет младенцем народиться;
Впитывая ветра дуновенье,
В клетке снов растить свою жар-птицу,


Чтоб на волю выпустить однажды
Бирюзой небесной насладиться,
Тем, кому пришлось родиться дважды
С птичьего полёта счастье снится.

Мне его заманчивые звуки
Грезятся, но вечное молчанье,
Боль и обессилевшие руки -
Плата за бессмертное признанье.

Льнут ко мне и ангелы, и черти,
Ждут моей поддержки - отдохнуть бы...
Но видать придётся мне до смерти
Выпрямлять петляющие судьбы.

По плечам струятся складки меди,
Подчеркнув величие осанки,
Быть для Вас блистательною леди -
Боль и счастье бывшей иммигрантки...


Микки Вульф


МАТРЕШКИН КОСМОС

Забавный народец эти русские! То мишку приспособят – только лес трещит – дуги для коромысел гнуть, то сгоряча английскую блоху подкуют, да так, что она никаких больше дансе-фрилянсе станцевать не сможет (а почему? – потому что всё шуйцей норовят обойтиться), и этим же на весь белый свет хвалятся; а уставши хвалиться, усаживаются вокруг самовара чайку попить на гормональном уровне, тюльку гнать да под мерзавчик национально-космологические модели строить, а тут уж им равных не сыщешь, разве только с евреями спаруются.
В Брянске, бывало, на морозном, вполне еще социалистическом рынке, где нестерпимо блестели под утренним солнышком обледеневшие пустые прилавки и рыхлые рыжие лужи лошадиной мочи; где укутанные в сто драных телогреек супоневские парашютистки, прозванные так за громоздкие, притороченные платками к ватным плечам корзины, жадными глазами провожали редкого покупателя их тощей мясомолочной продукции, – инвалид-фронтовик с поддончиком на ремне выкрикивал зычным голосом:

Не бьется, не ломается,
сама перекидается!
Три рубля русская игрушка,
три рубля!

Судя по цене, воспоминание сие относится к среднеоттепельной эпохе, и был это, понятное дело, обыкновенный ванька-встанька, радовавший детские взоры своим магически-магнетическим упрямством. "Русского, – писал много позднее Виктор, что ли, Астафьев с законной, кажется, гордостью, – мало убить, его еще повалить надо". Красиво молвлено, только мне больше по сердцу простодушный афоризм русской подруги моих юных лет, разымчивой, с дымчатой поволокой в очах и бездельной до чрезвычайности. Зовут ее, скажем, подружки по комнате 19, второй этаж, пожарная лестница рядом с окошком, шпингалет выломан, в кухне на газовой плите вываривают трусы рядом с макаронами, общежитие строителей № 7, 2-й Профсоюзный, 15, на танцы в Дом культуры, а ей, бедовой, лень. "Ой, – пугают, – в девках залежишься. Не промахнись гляди!" А она, величавей Екатерины Второй, на другой бок повернется белугою-матушкой, как броненосец в доке: "Авось не залежусь… да и промахиваться лучше лежа".
Это точно. Мне бы и самому так жить, да не позволяет еврейская суетливость. Талант, как шило в одном месте, усидеть не дает.
Собственно, не углубляясь в мемории и рефлексии, я только хотел отметить истинно национальный характер ваньки-встаньки, составляющего в триаде с великорусским языком и матрешкой величайшее достояние злосчастливого этого племени.
Матрешка – на другом конце космического коромысла. Она поражает воображение инородца даже больше ваньки (сами русские к ней вполне равнодушны). Viribus unitis, mobilis in mobile или что-то еще в этом роде – наглядный принцип нашего, включая русских, миростроя: одна раскрашенная бабёшка, в ней другая, в той третья, в третьей четвертая, восьмая, десятая… и, Боже мой, не образ ли это многоступенчатой структуры всего, о чем ни задумаешься – хоть об атоме, хоть об анатомии. Непроницаемые черные очи, расписные, бантиком, губки, яблочные румяна, алый плат как звездное пламя, блузка в горошек – вселенные с констелляциями и небуляциями, вложенные одна в утробу другой, и так до бесконечности – мать, мать, мать, тьма, тьма, тьма, вечная, необъятная, сама себя осеменяющая и сменяющая... идолище...
Что навело их на эту идею в ихних чащобах и болотах, где (поныне помню картинку из учебника истории) они отсиживались от набежников, дыша через долбленую камышинку? Капуста ли, завезенная варягами из Древней Греции через Рим и Царьград? Горькая ли, слезу вышибающая луковица – сто одежек и все без застежек, пока разденешь девку – упаришься.
Нет, я хорошо понимаю (хотя представить себе не могу), что мир намного сложнее и что сдиратели кожи с живых людей поступали так не из чистой любознательности, а из более высоких, как нас уверяли, соображений. Россияне вообще рассеянны. Но я-то не душегуб и, как всякий застенчивый человек, живу в ожидании чуда. Поэтому, наверно, снится мне иногда выстуженный пустынный рынок со звенящими по наледи подковами милицейского конного патруля, снится инвалид, утирающий культёй стынущую на губах желтоватую пену, снится застывший в голубом небе грязно-белый щербатый месяц, и кажется, вот-вот отворит свое чрево последняя, самая маленькая матрешка и выпрыгнет из нее прямо в мои лодочкой подставленные ладони крошечный ванька-встанька.
– Что, еврейчик? – скажет покачиваясь. – Не могёшь так? Состарился?
И – сиганет кузнечиком дальше, в другие руки.

К СТОЛЕТИЮ ПРОТИВОГАЗА

Время протекает, как дырявый водопровод с ветвящимися фонтанчиками и набухающим в лужицах пыльным павлиньим мусором. Вот почему, не будучи уверен, что мне доведется встретить первый столетний юбилей противогаза в здравом уме и твердой памяти, я пользуюсь случаем отметить эту знаменательную дату заблаговременно.
И впрямь, противогаз, полифункциональный этот агрегат, задуманный первоначально для защиты от химического и бактериологического оружия, занял в нашем повседневном существовании столь важное место, что замалчивать сегодня его роль было бы недостойно скромного летописца эпохи. Напомню, что вот уже несколько лет противогаз широко используется как головной убор, огородное пугало, карнавальная маска, талисман от порчи и сглаза, наглядное пособие для борьбы с курением, лекарство от насморка и других нелетальных респираторных заболеваний, очки для подводного плавания, фирменная эмблема сатанистов, ридикюль для хранения носовых платков, денежной мелочи, отложенных чеков, бильеду и пр.
Ближневосточная мода последних месяцев предписывает вообще не расставаться с противогазом, так что мы все чаще становимся прямыми или косвенными свидетелями проведения в противогазах законодательных ассамблей, лесбийских и гомосексуальных парадов, католических, православных и вуду-богослужений, светских приемов, футбольных матчей, турниров тяжелоатлетов, шахматно-шашечных олимпиад, конкурсов красоты, телевизионных викторин, разного рода состязаний на включение в Книгу рекордов Гиннесса (бег в мешках, поедание гамбургеров с кетчупом, самый долгий поцелуй) и других интеллектуальных мероприятий.
Та же мода продиктовала появившуюся сравнительно недавно возможность замены вмонтированных в маску противогаза очков с примитивными приспособлениями от запотевания стекол – цветными и комбинированными фильтрами, простыми, с диоптриями и без, а также с "дворниками" и диафрагмой. Усилиями газодизайнеров и военных кутюрье создаются (пока только для госдеятелей и банковских директоров) клапанные коробки разнообразной формы со встроенным баром, телевизором и пепельницей. Претерпевают изменения и соединительные трубки, в просторечии называемые шлангами. Так, специальные женские шланги позволяют завязывать себя в морские узлы заманчивой формы, а также в виде непритязательных нимфеточных бантиков. Более грубые шланги для военнослужащих могут использоваться как трубы для пневматической почты и – замкнутые в кольцо – как портативные синхрофазотроны.
Согласно просочившимся в печать сведениям противогазовая индустрия близка к созданию самонадевающихся масок-шлемов, узнающих своих хозяев по выражению лица. Если это открытие получит практическое воплощение, нередкие ныне случаи хищения противогазов полностью прекратятся, ибо чужую маску, вдобавок снабженную противоугонным устройством, просто невозможно будет надеть: она моментально включит сирену и покроет лицо похитителя несмываемой краской стыда.
Разработчики другого технологического направления готовят, как слышно, свою сенсацию – биомаски, которые, будучи раз надеты, за тридцать-пятьдесят минут срастаются со щеками и лбом, причем очки превращаются в оптические линзы, транзисторная коробка с вдыхательным и выдыхательным клапанами безболезненно вживляется в носоглотку, а соединительная трубка – в трахею и бронхи, причем система регенерации воздуха получает дополнительное энергетическое питание от сердечной мышцы. Такие маски, подавляя волосяные луковицы в эпителии, заодно раз и навсегда решат для мужчин проблему бритья и стрижки, хотя, с другой стороны, есть опасения, что они окончательно лишат нас и так уже рудиментарного обоняния.
Как видим, эволюция противогаза за неполный век, истекший со дня его изобретения, прошла значительный путь, издержки которого выражаются в массовой обезличке и унификации эмоций. А что же сулит нам неугомонная фантазия инженеров и техников в ближайшем будущем? Специалисты-респирологи бьются сегодня над задачей внесения противогазовых установок в святая святых – генетический механизм воспроизведения человека, так что, не исключено, уже через несколько десятилетий дети будут рождаться заведомо неуязвимыми для отравляющего и биологического оружия, еще в утробе матери вырабатывая многосерийные антидоты и антивирусы. Добавлю, хотя это не относится непосредственно к теме, что дерзкие генетики уже начали работу над созданием человека-бункера и, говорят, человека-ракеты с разделяющимися боеголовками.


                                                                * * *


 

 

Home | Беседа первая | Беседа вторая | Беседа третья Беседа пятая |

 

@ Copyright 1999-2004 by Ulta Productions