HOMEPRODUCTIONPOETRYMUSICARTWORKSGOSTINAYA

 

выпуск 6 (2004)

БЕСЕДА 3:  СЛОВО В БАВЕЛЕ  


                  Борис Кокотов и Лиана Алавердова

 

Борис Кокотов

 

* * *

 

Забывается незабываемое,

как ты свои истории не пестуй.

Напрасный труд затверживать названия

вещей, которым суждено исчезнуть.

 

И неспроста обожествили Имя:

жизнь безымянная сладка и беззаконна.

Вокруг себя мы видим лишь руины –

как не поверить в трубы Иерихона!

 

 

 * * *

 

Над землей, тысячекратно перепаханной,

неба перестиранный лоскут.

По незримой лестнице Иакова

деловито ангелы снуют.

 

Порученцы с крыльями и нимбами,

ясные бесплотные создания,

кажутся нам света переливами,

блестками цветными мироздания.

 

Дети божьи, духи безмятежные

оживляют косный мир труда;

отражает их улыбки нежные

круглая зеленая вода.

 

Впрямь, до дыр материя изношена;

угадал провидец сквозь прореху:

сонмы духов, звезд потухших крошево,

отзвуки божественного смеха.

 

* * *

 

Голоса сливаются в неясный гул.

Отчего все лица на одно лицо?

Если это не явь, значит я уснул,

если это не смерть, значит это сон.

 

Маэстро бренчит на разбитом фоно.

На последний рейс уже не успеть.

Годы сливаются в бесформенное пятно.

если это не сон, значит это смерть.

Кадры мелькают, показывают кино –

поппури из заезженных старых лент.

Воспоминания сливаются в в смутное пятно:

грязно-серый мрак, грязно-серый свет.

 

Неужели нас не ожидает суд?

Неужели последний рейс отменен?

Черные цветы в пустоте цветут...

если это смерть, значит это сон!

 

 

 *  *  *

 

           Памяти Е. Элькинд-Фрида

 

Последнее тепло. Ноябрьский день померк,

слетел как желтый лист, кружась неторопливо.

В неброском небе – птичий фейерверк,

скупой закат осеннего призыва.

 

Ноябрьский день, покинутый тобой,

проносят мимо, словно свиток Торы.

Осенний лист прощается с землей,

на землю падая в медлительном повторе.

 

Листу подобная, летит на небеса

душа твоя, прощаясь с небесами,

сквозь птичий фейерверк, сквозь наши голоса,

сквозь этот мир, придуманный не нами.

 

 

 * * *

 

В силу смешения языков, случившегося в Бавеле,

Микаэль превратился в Майкла, Йоканаан – в Джона,

садомиты – все до единого! – спидом переболели,

кроме Ланселота, которого не было дома.

 

Смысл речений теряется в переводе.

Перевод теряется в смысле речений.

Обратное справедливо в обратном коде

(читайте Фабра животных и растений).

 

 

Забудьте язык, говоримый с детства,

как в вагоне поезда – фибровый чемоданчик.

Объясняйтесь знаками, чтобы их посредством

в ранг беседы возвести молчание.

 

А то, что нечаянно с молоком всосали,

- заведомо ведомое с колыбели –

неактуально, поскольку в начале

было слово, заболтанное в Бавеле.

 

Лиана Алавердова

 

* * *

 

Будем ждать, что появится, вызреет слово,

спать частенько ложась в половине второго,

никогда - ввечеру, потому что заботы

нам хватает на праздники и на субботы.

Будем молча терпеть, в быт вгрызаясь до жути,

представляя стол, стул, и тетрадь иль компьютер,

и завидовать молча великим, что были

не привязаны к стирке и тряпке для пыли.

Все надеяться на наступление мига,

что начнется однажды заветная книга

мемуаров, стихов, пьес, романов и боле,

что томятся и ропщут, как птицы в неволе

под моей черепушкой, надежды лелея:

вот отступят дела - и за книгу скорее.

Но хаос неизбежно воюет с порядком,

и природа душе наступает на пятки,

жадно дышит в затылок воздушной подруге.

Та, конечно, в слезах, в потаенном испуге,

что уйдет в никуда, неразгадана миром.

Что про мир говорить? Даже в рамках квартиры.

 

И трагедия тихая мокнет в корыте

и гуляет, где сушатся блузки и свитер.

 

 

 

ЗАНЯТЬЕ ПЕРЕВОДОМ

 

 

Занятье переводом... Как светло!

Все выше путь, и все ступени круче.

Я буду бить натруженно чело

об смысл лукавый, продираясь к сути.

 

Мне автор не знакомый, не родня.

Но это, очевидно, и не важно.

Сегодня ближе нет ему меня.

Впритирку мы в одной бежим упряжке.

 

Чтоб твердь земную ясно ощутить,

чтоб разгадать значенье многоточий,

мне надо то ж волненье пережить,

и да поможет поводырь-подстрочник!

 

Мы слили два дыханья, две души,

двух голосов смешали непохожесть,

одним сознаньем охватили жизнь,

где что его, то и меня тревожит.

 

Прекрасен труд, когда он проводник,

когда крепит племен рукопожатье,

чтобы роднее стал чужой язык

и строчки слились в братское объятье.

 

Мир равен мне, и я ему подстать.

Сплетемся мы в противоборстве дивном,

которое поэзия и страсть,

и выйдем из него непобедимы.

 

 

* * *

 

Внепричинно и странно

плакать, зрея душой.

В мельтешеньи случайном

оставаться собой.

Преходящее мелко.

Горсть сиреневых строк,

набормотанных терпко,

в ухо выдохнет бог -

Мусагет-искуситель,

мне уста отворя.

Преходяшее сгинет

без, искусство, тебя.

Как струна над Гудзоном,

жизнь моя, боль моя

в этом воздухе сонном,

никого не виня,

может лопнуть нечаянно

от лихого толчка.

Брезжит в воздухе тайна,

что в прозреньи горька.

Простучит и просвищет,

отпоет, отболит.

Воздух чем-то насыщен,

что древней пирамид.

Тайну голую эту,

оголенней птенца,

подберу и по свету

понесу до конца.

 

 

МОНОЛОГ

 

Научиться молчать, научиться молчать...

Всех важнее искусств - научиться молчать.

Наложить на уста и на сердце печать.

О, как трудно и больно учиться  молчать!

 

А во мне монолог, мокроперый птенец.
По наивности рвется наружу, глупец.

Он мне горло дерет и шекочет крылом,

так и просится в мир, чтоб сказать о своем.

 

Не пустить! Запереть! Заточить, чтобы впредь

неповадно стучаться в бездушную твердь.

Лучше быть невидимкой, к тому же немой.

Пропадай, монолог, плоть от плоти, родной!

 

Потому что не нужен, затем, что смешон,

словно стон, обнажен и назойлив, как звон.

Я тебя заморю, я тебя засушу

и на лист осторожненько так положу.

 

Будет в очи мне мертвая птица глядеть.

Это мой монолог, не сумевший взлететь.

 

 

* * *

 

Ирония, да, убивает пафос.

Каждый быть может изредка Лакмус-

сом. Чтоб постигнуть истину эту,

не надо быть крупным (мелким) поэтом.

Теперь поставим вопрос иначе.

Зачем его убивать? Тем паче

пафос (ого! забираю круче!)

со многим прекрасным никак не разлучен.    

Оружье иронии обоюдо-

острое, то есть плевком верблюда

она тебя настигнет в отместку,

поскольку она не всегда уместна.

Тебя пою, иронии воин,

когда в очках, предельно спокоен,

ты целишься авторучкой-стрелою

в мишень беззащитную пред тобою.        

Но все ж не единственный этот угол

зрения. Только романтиком  туго

живется в наше циничное время,

как впрочем всегда и в любом поколеньи.

 

Романтик - что? Уважает пафос,

который, представьте, рифмуете с “нахэс”,

хотя они столь же сопоставимы,

как вши и небесные херувимы.

Сама ж я служу обоим началам.

Поэтому, видно, меня качает,

как подвыпившего матроса      

на палубе (ясно, что с папиросой)...

 


 

* * *

 

Есть таинство в твореньи красоты.

Как будто с неба спущены щедроты –

и вот уже испещрены листы

небрежно вдохновенною заботой.

 

Где Слово обитает до того,

как мозг трудолюбивый посещает?

Где скрыты очертания его?

В каких подвалах, облаках блуждает?

 

Так, в воздухе разлитое ночном,

как запаха мельчайшие осколки,

когда влетает в стихотворный дом,

непредставимо вне него – и только.

 

И, напитавшись соками чернил,

в сердцах пустив живые корневища,

становится реальнее всех сил,

живее, благотворнее и чище.





 

 

Home | Беседа первая | Беседа вторая| | Беседа четвёртая | Беседа пятая | Беседа шестая |

Copyright © 1999-2008  by Ulita Productions