Из Книги  ДОМ  И  ЕГО  ОБИТАТЕЛИ                 

ПЕСКИ  НАХЭМА

                                                                 Вадиму Зубареву

 

Люди покидали Россию, люди покидали Украину, люди покидали, покидали, покидали... Их дома какое-то время смотрели остекленевшими взглядами на подмерзающие сумеречные дороги, как смотрит недолго тело вслед душе. Но вскоре окна теряли интерес ко всему внешнему и, вытянувшись по стенам, равнодушно и мутно отражали улицы.

Люди покидали свой обжитой мир, а он все равно вскакивал в последний миг на подножку автобуса и прижимался к коленям сумками и одеялами.

- Господи, ты, Боже мой! – вздыхал кто-нибудь во сне, ощущая тепло этого сбежавшего и прильнувшего мира.

Старый Нахэм не спал. Закрыв глаза, он отправлялся в свой тяжкий путь по пустыне. Много лет шел Нахэм по горячим пескам, но в последнее время ему было все тяжелее вытаскивать ступни из зыбкой сыпучей глубины. Нахэм даже стал подозревать, что пески пошли более глубокие, и однажды он замерил погружение ноги и запомнил, что песок был выше щиколотки. Но он не рассказал об этом Енте, которая всегда ждала его, съежившись возле самого Нахэмова сердца. Ента не должна была знать об этом. Ента должна была ждать Нахэма и потом приготовить ему поесть и напоить его после странствий.

Нахэм шел, чтобы говорить с Богом. Никто во всем мире не мог говорить с Нахэмом так, как Господь. А с годами непонимание Нахэма и мира лишь углублялось.

- Ну что ты сидишь, ну что! – сокрушалась все чаще Ента, с опаской поглядывая на неподвижного Нахэма.

Нахэм чуть поворачивал голову в сторону Енты и снова возвращался в исходное положение. Никто не знал, как уставал Нахэм от изнуряющих хождений по пескам. А пожаловаться было некому да и не зачем. Только однажды он всколь обронил Богу:

- Трудно мне стало идти к Тебе, Господи. – Но вспомнил усталый голос Господа и больше уже никогда не жаловался.

Люди покидали свой дом, а он бежал за ними по пятам, хватая их за руки, и они, не выдержав, сгребали его в охапку и прижимали крепко к груди и лицу. Стороннему наблюдателю казалось, что им делается дурно или они рыдают себе в ладони. Но они всего лишь стискивали свой дом в объятьях и каялись, что хотели бросить его одного, будто беспризорного, посреди темного насупившегося города.

Ента тоже прикладывала дом то к одной, то к другой щеке, и его благодарные поцелуи никак не просыхали во впадинах под ее скулами. Сам факт перемещения потрясал отъезжавших. Им казалось, что они приготовлены на поживу неведомого чудовища с размытой пастью и по мере передвижения будут заглатываться лабиринтами его гидровидного существа.

Людей пугало движение, потому что оно имело одно смертоносное свойство – необратимость. Это было движение-убийца, отсекающее от себя пласты пространства, которое хранило в себе энергию их жизни. Без их глаз, они знали, ветер быстро развеет все, что накопилось в нишах обжитой ими вселенной.

Нахэм понимал их боязнь, но чувства его молчали. Он давно уже потерял страх – с тех пор, как пошел по своим пескам, не зная конечной цели этого пути. Тогда-то дом и перестал неволить его. А вскоре вообще оставил Нахэма в покое, полностью перключившись на Енту и врастая в нее своим обманным младенческим телом. Ента баловала дом и все сильнее привязывалась к нему, мыла, холила, украшала.

- Негоже еврею украшать свое жилище, - говорил Нахэм Богу. – Негоже врастать душой в каменные стены. В камнях замурованы идолы.

- Человек должен радоваться, - отвечал ему на это Бог. – Пусть украшает свое жилище, чтоб душа его не грустила.

- Не должен еврей привязываться к камню, - упрямо и тихо повторял Нахэм. – А украшать без любви – все равно, что прелюбодействовать. 

- Почему ты боишься стен, Нахэм? – спрашивал Бог. – Стены защищают тебя...

- Где это видел Ты, чтоб еврея стены защищали? – хмыкал Нахэм. - Стены только губят нас, требуют жертвы, как идолы, как раз, когда самое время бежать.

Нахэм возвращался к себе, а Бог оставался какое-то время на том же месте, и оба раздумывали над сказанным. А когда Нахэм возвращался, Бога уже не было. И Нахэму приходилось снова проделывать свой изнуряющий путь, чтобы продолжить беседу.

- Конечно,- севшим голосом произносил Нахэм, погружаясь по шею в песочную ванну, - конечно, привязанности никто не осуждает. Но возьми весь мой род. Весь мой род, говорю я Тебе, возьми. Где его корни, где его ветви? Вот они, вот они все,- кряхтел Нахэм, с удовольствием вытягивая свои тощие веснущатые руки из песка и показывая Господу вздувшиеся вены. - Вот они все тут. Видишь, как ветвятся и растекаются по мне!

И Нахэм долго лежал с закрытыми глазами и слушал молчание Господа. И Ента шевелилась у самого его сердца.

Они уже жили в Австрии в одном загороднем пансионате, и каждое утро чужеземный пейзаж ранил Ентыну душу. Она закрывала глаза, поднималась и скорбно шла в ванную. В тишине еще спящего коридора гремели ее картонные шлепанцы.. Нахэм тоже поднимался и, жалея Енту, ждал ее, свесив ноги с постели. Она приходила умытая, но все с теми же полуприкрытыми глазами и быстро включала в сеть кипятильник. Они молча пили утренний чай, и Нахэм обдумывал, как бы подольше не уходить из песков, чтобы сэкономить силы.

- Ты человек и должен жить положенной тебе жизнью – сеять, пахать, растить детей и любить землю. Я сотворил тебя и род твой в конце Своего творения, ибо Моя фантазия уже истощилась, и Я должен был создать кого-то, кто бы дальше развивал красоту Моей Вселенной. Через тебя и Я познаю обновление. Твое назначение – сотворять и обновлять Меня. Мне нужна твоя фантазия, Мне нужны твои чувства.

- Мне не нужны мои чувства, - качал головой Нахэм и думал, как бы избежать очередного возвращения.

 Пески местами уже доходили до икр. Но Нахэм знал, как трудно Енте смотреть по утрам  на этот режущий глаза кусок холодного неба с пиком Альп, и медленно вытягивал высохшие мумиевидные ступни, торопился к ней.

У него стала появляться одышка по утрам, и он сдерживал дыхание, пока Ента на ощупь выбиралась из комнаты. Он садился на кровать, чтобы отдышаться и к чаю был уже вполне в норме.

- Скоро уже отправят в Италию, - поговаривала в последнее время за утренним чаем Ента. И это звучало, как одобрение и благодарность за муки, перенесенные ею.

Одышка стала появляться и в течение дня, когда Нахэм представлял себе свой ночной поход. Однажды ему не удалось сдержаться, и Ента трясущимися руками стала доставать из узелка пахнущие прежним жильем лекарства. Все прошло, но по утрам она уже не зажмуривала глаз, а, напротив, внимательно рассматривала Нахэма и даже гладила его лоб и волосы. Окно больше не волновало ее. Пейзаж потерял свое прежнее ядовитое действие.

- Я хочу, чтобы ты любил свой дом, - говорил Бог. - Я хочу понять через тебя, какие чувства вызывает очаг, и какие образы согревают память. У Меня нет никаких воспоминаний, кроме тьмы над бездной, и Свой Дом я сотворял Себе Сам. Я был одинок, и никто не дорожил Мной. Может быть, если бы у Меня был твой опыт, Я бы создал более удачный мир.

Нахэм не отвечал, и теперь Господь слушал молчание Нахэма. Нахэм лежал своим обтянутым носом кверху. Глаза его были закрыты, а сердце нервно перестукивалось с общим биением пульса Вселенной. Господь видел, как скатывались по тощей Нахэмовой груди песчинки, и Ента испугано счищала их с простыни. И тогда Господь вспомнил, как Нахэм однажды пожаловался Ему на усталость, и почувствовал вдруг глубокую жалость к этому безответному телу, к худым беспомощным Нахэмовым ногам, упрямо гребущим песок изо дня в день.  И Нахэм, всегда жалевший Господа за Его усталый голос, понял это и улыбнулся не открывая глаз.

Потом он вдруг увидел яркие блики на стене развалившегося сарая и крупных янтарных пчел на раздавленном диком винограде. Он почувствовал запах дома и руку матери, убравшую волосы с его лба.

Нахэм стиснул это запах, и стал сильно и шумно вдыхать его из собственной ладони. Он слышал, как мать его заплакала, и он не мог понять, кто же причина ее слез. Он стал резко озираться по сторонам, но больше, кроме него, никого не было.

И тогда Нахэм понял, что это он был причиной плача матери. И он снова нащупал где-то в пространстве ее руку и крепко ухватился за нее, прося прощения за раздавленный виноград. И большая и сильная пчела попыталась ужалить его, разрежая ослепляющий воздух своими москулистыми крыльями. Но пчелу отогнали, постепенно  ослабел и запах дома. И материна рука превратилась в Ентыну, держащую пузырек с лекарством.

- Я не пойду туда больше, - сказал ей тихо Нахэм. Он знал, что Бог будет ждать его. И он жалел Господа за Его вселенское одиночество.

В этот день Нахэм впервые вышел с Ентой из пансионата и прошелся по сизой от инея тропинке. Он поинтересовался, сколько еще ждать Италию, и Ента беззаботно пожала коричневыми ватными подушками своего пальто. Потом они ужинали консервами в большом полутемном обеденном холле, слушали последние новости от своих соседей по столу, убирали посуду и перетряхивали на ночь постель. И постель за это обожгла их своим необжитым холодом, но только на несколько минут, пока тепло их тел не вернуло ее к прежней жизни.

Вера Зубарева

                                                           

Copyright © 1999-2008  by Ulita Productions